— Ноги стерла, — ответила нимфа и посмотрела старлею прямо в глаза, словно слышала все его мысли. — Я эти туфли сраные в жизни больше не одену.
— Он устал, — сказала мама-Пежо. — Его тошнило уже. Его вообще нельзя сейчас трогать, с ним даже шуметь сейчас рядом нельзя. Но кому-нибудь разве объяснишь. Такому ребенку все труднее, гораздо. Ему нужны особенные условия. И газированную воду он не пьет.
Тут она почему-то бросила убийственный взгляд на темно-синий Лексус, и лейтенант, оглянувшись, увидел за рулем знакомого бородатого попа.
— Не пьет он такую воду, — повторила мама-Пежо. — Выплевывает.
— Почему выплевывает? — спросил старлей и вспомнил четыре литра родниковой «Черноголовки», которые оставил примерно в километре отсюда.
— Вкус незнакомый. А другой воды нет, — ответила мама-Пежо таким тоном, словно тоже откуда-то знала про эту брошенную бутылку.
— Они там договорились вроде, — виновато сказал старлей. — Чтоб еду на воду поменять. Подождать надо просто.
— Там у них в этой фуре одни банки, между прочим, — сообщила нимфа. — Баба мне одна рассказала, у ней муж накладную видел. Типа огурцы там всякие. Помидоры.
— Какая же это еда, — фыркнула мама-Пежо. — Уксус сплошной. Консерванты.
— Или горошек. Я бы целую банку, наверно, съела, — сказала нимфа мечтательно. — Сушняк адский.
— Он не будет это есть, — сказала мама-Пежо. — Не привык, даже пробовать не станет.
— А давайте я схожу, — заторопился старлей. — Посмотрю, чего там у них. Ну мало ли, вдруг там детское. Ягоды какие-нибудь. Варенье.
И горошек, продолжил он про себя. Ящик горошка.
— А варенье — тем более, сахар один. Он и свежие фрукты ест не все, — сказала мама-Пежо, но уже как-то благосклонней. — А ягоды только без косточек.
— Да, конечно, — сказал старлей. — Понятно! Без косточек.
Поп в Лексусе обмяк в своем кресле, закрыл глаза. Бедняга дед, подумал смертельно влюбленный старлей. Сидит там совсем один. Ему тоже надо поесть принести.
— А я черешню люблю, — нежно сказала нимфа. — И ананасы. Ой, точно, слушай. Посмотри там, а? Я пойду полежу, чего-то вертолеты прямо, — и, чуть пошатываясь, направилась к кабриолету.
Промежуток между тремя и четырьмя пополудни в понедельник седьмого июля оказался в Валериной жизни едва ли не самым жутким.