Щупал, гладил, чуть ли не нюхал и наконец вскарабкался в кресло перед строем черных экранов и вдруг крутанулся в нем, поджав коленки, как маленький мальчик.
— Видал? А? Видал, блядь? — крикнул он весело, и Валере показалось даже, что старик захлопает сейчас в ладоши или спрыгнет на пол и пройдется по космической комнате колесом, от одной стены до другой, это шеф-то, господи, твоя воля.
Он служил ему три без малого десятка лет и видал хозяина всяким. Больным, пьяным, а один раз и полумертвым.
Забирал его из конторы, из бани, с охоты, из Кремля и резиденции Первого лица, а случалось — и выносил на руках. Возил к нему супругу, шлюх, внуков и врачей и вообще за годы навидался такого, о чем даже куму за стаканом рассказать было нельзя, и он не рассказывал. Не вслушивался, не вникал, и уж тем более не задавал вопросов, и крепко знал, когда нельзя было даже оглядываться и смотреть в заднее зеркало. Его дело было простое — крутить баранку, и это было понятное дело, а все прочее существовало отдельно и его, Валеры, никак не касалось.
И даже когда ночью закрылись ворота и толстозадая стерва принялась носиться туда-сюда по тоннелю и таскать к старику полицейских, Валерино дело осталось прежним — сидеть за рулем и ждать указаний. Не то чтоб он был спокоен; понятно было, что случилось чепэ, и не абы какое, а без шуток, и жена, наверно, с утра еще сходила с ума и оборвала ему телефон. Просто от него тут ничего не зависело, так что он сидел смирно, и начальство не отвлекал, и просидел бы так сколько надо, если б не проклятая дверь в стене и все, что он увидел за ней.
Вот это для Валеры уже оказалось слишком, и он собрался с духом, переступил с ноги на ногу, откашлялся и спросил:
— Я извиняюсь, Илья Андреич, а... где это мы?
Как ни удивительно, шеф не разозлился, а будто бы даже обрадовался, словно и ему давно не терпелось поговорить, живо развернулся и двинул целую речь, из которой Валера, пораженный самим этим фактом, ничего толком не разобрал.
Старик раскраснелся и размахивал руками, как если б вещал с трибуны. Сухие щеки покрылись пятнами, на макушке качался седой вихор — словом, деда проняло, и оробевший Валера страдал в своем углу, прятал глаза и гадал только, когда до шефа дойдет наконец, что никакой трибуны нет, а есть только он, Валера, с саквояжем и зонтом. И чем это для него, Валеры, в результате обернется.
