Тем более что поначалу дед говорил обычное — про международную ситуацию, пропаганду и заговор против России, а потом пошли совсем уже чужие официальные слова вроде «стратегическая программа», «эвакуационный протокол» и «капсула жизнеобеспечения», которые мгновенно слились для Валеры в ровный бессмысленный гул, как радиопередача на иностранном языке, и он привычно, по инерции просто перестал слышать. Заскучал и снова принялся думать про жену, которая ждет его к ужину, про оставленный без присмотра Майбах и про то, что деду пора напомнить про лекарство и как это лучше сделать — прямо сейчас или все-таки дождаться, пока тот угомонится.
— А строить ведь не хотели, залупы конские, — сказал дед. — Потепление отношений у них, блядь. Разрядка. Еле пробили мы тогда на комитете.
Вот теперь он точно говорил не с Валерой, а с давнишним каким-то невидимым оппонентом. Тон у него сделался ядовитый.
— Сотрудничество у них международное. Америка наш друг, Европа нам не враг. Дебилы, блядь. Развалили страну, по кускам отдали — и за что? Где они, ваши друзья? Вот они, друзья ваши! — тут он вскинул сухой кулак и показал ненавистному собеседнику дулю.
В убежище гражданской обороны Валера был всего однажды, в 93-м. Кум возил тогда из Турции джинсы и кожаные куртки, и помещение под склад досталось ему по дешевке, потому что располагалось неудобно, в ебенях на Алтуфьевке, и забито было списанной советской рухлядью. Они едва не надорвались, вытаскивая на помойку ржавые тюремные нары, школьные парты и стулья, распухшие от сырости тумбочки и щиты из ленинского уголка.
— Это что же... — начал Валера, и во рту у него стало сухо. — Я не понял, Илья Андреич, это как же...