Тоннель

Бригадиру проходчиков, а он был этих фильмов большой поклонник, показалось даже, что кровавая баба, про которую все и думать забыли, и сама только что поднялась из могилы и откусит сейчас кому-нибудь ухо.

И сперва она правда вроде оскалилась и зарычала, а засохшая кровь на лице у нее пошла трещинами, но потом оказалось, что это кашель, и под носом у бабы надулся живой розоватый пузырь.

— Козлы, — сказала чиновница хрипло. — Как же вы меня. Все. Задолбали.

Голос свой она все еще слышала только справа, а с другой стороны было глухо и горячо, как будто забили туда сырую нагретую пробку.

И под пробкой застрял тот самый противный свист, а во рту у чиновницы и в носу, на одежде и в волосах — кровь бухгалтерши из Лендровера, и не только, наверное, кровь, но и мозг и осколки зубов. И еще на бедре у нее, похоже, лопнули брюки, или, может, на ней уже вовсе не было брюк. А блокнот со списком пропал и, скорее всего, валялся снаружи. Но зато голова у нее теперь не болела. Мигрень сгинула и отпустила ее, совсем.

Спустя четыре минуты после выстрела доктор и юный водитель Газели добежали до полицейского Форда и оба изрядно уже запыхались, особенно доктор, которому сильно мешала тяжелая переноска. Газелист тащил коробку с лекарствами, а все-таки был моложе и мог бы бежать быстрее, но коробка была чужая и могли бы подумать, что он ее украл. И потом, его место было теперь с этим грустным хорошим человеком, который помог ему донести к воротам мертвого хорошего человека из Андижона, а других хороших людей он тут никаких не знал.

Лейтенанта они там уже не застали, у того была фора в полкилометра, зато возле алого кабриолета стояла голая женщина с длинными волосами — очень красивая, очень голая, и курила тонкую черную сигарету. Оба они, водитель Газели и доктор, эту женщину сразу вспомнили, сорока минутами раньше она ощипала для них воробья, и поэтому Газелист отвернулся, чтоб не смотреть, а доктор не отвернулся. Напротив, он бросился к голой красивой женщине, протянул ей ящик с котом и что-то быстро заговорил.

Женщина ящик не взяла, а пожала голыми плечами и выпустила дым к потолку. Тут юный Газелист понял, что все-таки смотрит, и на всякий случай вообще встал спиной и закрыл глаза. Однако видеть ее продолжал все равно — у себя в голове, и она была так еще красивей. Он подумал даже, что теперь всегда ее будет видеть — голую, совсем без ничего, и как она курит в потолок, и, хотя никто не заметил, что он смотрит, он-то все-таки посмотрел и увидел все.