Ее сильно толкнули несколько раз, и она не заметила, потому что пошла прямо к мамочке и коляске и зачем-то держала перед собой гвоздодер.
Подбородок у мальчика весь был измазан красным, глаза закатились, и сначала красное она приняла за кровь, а про польскую свеклу кусочками вспомнила только потом, когда женщина из Пежо подняла к ней лицо. Правая щека ее была стесана, бровь разбита, а на руках сломаны все ногти, как если бы женщина из Пежо царапала стену. Или, например, расстегивала тугие ремни. Она посмотрела на хозяйку Тойоты, сморщилась, и сказала что-то, и повторила, но та ее не услышала, потому что вокруг кричали.
Чтоб расслышать, хозяйка Тойоты наклонилась поближе и подумала: мальчик умер. Она скажет сейчас, что он умер. Но женщина из Пежо качнулась навстречу и сказала другое: подними с другой стороны, не могу. Что-то было у нее с правым запястьем — то ли сломано, то ли выбито, зато ноги у мальчика оказались теплые и живые. Гвоздодер мешал хозяйке Тойоты взяться как следует, и она его бросила.
Инженер из Тойоты нашел возле двери блокнот, весь исписанный школьным почерком, и повел себя нелогично: оттолкнул белокурую химика Штайнер (которую не узнал) и всмотрелся сначала в лицо убитой девушке в черном платье, потом загорелой дачнице в шортах, учителю девятых классов Тимохиной и даже грузной бухгалтерше (у которой лица вообще почти никакого не было), хотя ни одну из них с его дочерью спутать было нельзя и одеты они были все иначе.
Молодой лейтенант к проклятому Майбаху тоже добрался быстро, всего за восемь минут. У него было два спортивных разряда — по бегу и лыжам, а в кипящем разреженном воздухе лейтенант и вовсе поставил свой личный рекорд. Ни зачем он бежит, ни что именно там собирается делать, на бегу он думать не мог (а еще верней, не хотел).