Да скорее всего, они просто не желали сейчас этого замечать. Отвлеклись на свои идиотские бинты с полотенцами и будут играть в больницу, пока не начнут вариться как лягушки в кипятке или задыхаться по-настоящему. И маленький говнюк покапризничает, полюбуется собой лишний час, но, когда все начнется, его-то я возьму все равно, думала чиновница, и он это знает. А на них уже времени не останется.
Можно было, конечно, забрать паршивца силой, отдать приказ. Нужно было отдать, и еще час назад она так бы и сделала.
— Одиннадцать человек в подчинении, — обиженно тараторила фармацевт, искусственные жемчужины прыгали. — Это без водителей еще и без оптики. Четыре грамоты от Минздрава, стаж тридцать два года...
В левом ухе у чиновницы по-прежнему как будто стояла вода, что-то булькало там и тоже понемногу вскипало.
— Капельницы умеете ставить? — перебила она, стянула наконец лопнувший пиджак и бросила на пол.
Лицо у пожилой фармацевта сразу как-то переменилось. Она сделала короткую паузу, встала покрепче и сказала совсем другим голосом:
С фонарями почему-то сразу пошли медленнее — может, оттого, что инструменты были тяжелые, но и в целом настроение как будто стало другое.
И как раз шагах в тридцати от Газели, уже видно было ее чумазую будку, на пути у него вдруг возник человек — худой и темноволосый, с разбитым лицом, — которого молодой бородач тоже помнил неплохо еще с баррикады и которому совсем не обрадовался.
Человек с разбитым лицом, похоже, опасности не почуял, безмятежно шагнул под фонарь и сощурился.
— Здрасте-здрасте, — сказал он приветливо.