Тоннель

— Чего ты творишь-то, рожа твоя козлиная! — завопил водитель Ситроена, краснолицый, пузатый, в клетчатой рубашке, размахнулся и врезал человеку с дробовиком по разбитой скуле кулаком.

Тот качнулся, оскалился, но не упал.

— Коля, Коля, не надо! — кричала женщина в Ситроене. — У него ружье, Коля! — Она тоже карабкалась вон из машины.

— Ноги вырву тебе, поганец, — ревел Коля, похожий на клетчатый шар, и одною красной рукой ухватился за дробовик, а другую опять занес для удара.

Если он сейчас выстрелит, подумала равнодушно чиновница и мысль не закончила.

Очень стало вдруг шумно: захлопали дверцы, по проходу к желтой машине сбегались люди, между ними мелькнула легкая рыжая тень и раздался собачий лай — истерический, жалобный.

— Чарлик, фу, Чарлик, быстро ко мне! — визжал женский голос. — Коля, господи, Чар-лик!

И от этого визга у чиновницы заложило правое ухо. Звуки снова были глухие, далекие, словно сверху ее накрыли стеклянной банкой.

И она смотрела из своей банки, как толстый водитель Ситроена тянет на себя дробовик, на плече у него висит женщина, рядом прыгает пёс — какой-то охотничий, длинноухий, — и никак не могла понять, где ствол, с какой стороны, и важно ли это.

Тут ее как будто толкнуло что-то — сильно, небольно, как если бы просто тряхнули банку, верх и низ поменялись местами, и она увидела крупные зерна асфальта, кусок покрышки и чей-то ботинок. Ничего интересного, дальше можно было и не смотреть, но ботинок дергался и отвлекал, и летели от ботинка песок и мелкие камешки.

Я упала, была короткая мысль, такая же неинтересная, но ботинок дергался, и чиновница все-таки пригляделась — просто так, безо всякого любопытства. Человек с разбитым лицом, оказалось, тоже упал — он лежал на спине возле Ситроена, хрипел и скреб по асфальту ногами, как если бы даже так, лежа, еще сердился. А за шею сзади держал его кто-то смутно знакомый, светловолосый, согнув руку в локте, и рука была вся исцарапанная, раньше царапин, кажется, не было. Сердитый худой человек умирал, ногтями за руку цеплялся слабо, и глаза у него закатились. А потом просто умер и сердиться наконец перестал.

Вот теперь уже точно смотреть было не на что, можно было не делать совсем ничего. Ни-че-го, повторила она про себя и хотела лечь поудобнее, потому что очень устала, как ни разу еще в жизни. Очень, очень устала.