Может быть, потому, что увидел решетку и понял, что совершенно напрасно три километра летел по встречке, срывая зеркала. И выходит, чертова решетка убила и его — точно так же, как людей в оранжевом Гольфе, хотя он даже до нее не добрался.
И кожа у него за ухом была еще теплая, обычная живая человеческая кожа. Помочь ему, конечно, было нельзя, и скорая тоже бы не помогла, он свернул себе шею и умер сразу. В каком-то смысле ему даже повезло, потому что могло случиться иначе, и тогда он сейчас лежал бы там, и мучился, и в конце концов все равно умер бы от шока или от потери крови, потому что, если никого нет рядом, люди умирают, даже если их можно было спасти.
— Ну, прости, — сказал доктор коту, взял его под мягкий живот и запихнул обратно в переноску.
Мерседес, к которому наконец приволокла его хмурая баба в синем костюме, оказался непростой. Это был шестиметровый Майбах Пулман, причем, скорее всего, бронированный — во всяком случае, оробевшему капитану показалось, что асфальт под длиннющим лимузином даже прогнулся немного, как матрас под тяжелым чемоданом. Внутри стоял прохладный полумрак, пустой и стерильный, словно в машине никто еще ни разу не ездил, и единственный запах, который он почуял, протискиваясь на светлое кожаное сиденье, был его собственный, несвежий и кислый, и запаху этому здесь явно было не место.
Белобрысая баба уселась напротив и задвинула массивную дверь с усилием, как люк самолета, и сразу стало еще тише и темнее. Самое время для того, чтоб понять наконец, что тут к чему, подумал капитан и первым делом бросил взгляд за спину, на водителя.