Тот, кто ловит мотыльков

 – Нам обеим стоит к нему прислушаться, вы не находите? Кто мою курочку убил, Полина Ильинична? Что у вас здесь вообще происходит?

Беломестова молча смотрела на нее. Маше стало бы легче, прочитай она в этом взгляде враждебность или злость, однако Полина Ильинична умела сохранять выражение, сделавшее бы честь даже опытному игроку в покер. Лицо ее становилось не просто непроницаемым, а в каком-то смысле искусственным, как если бы староста со словами: «Минуточку, мне нужно подумать» – выбралась из собственного тела и отошла, оставив возле Маши какой-то манекен, муляж, черт возьми!"

"Побродив в чертогах разума, Полина Ильинична вернулась.

Она вздохнула, как человек, принявший неприятное решение, поджала губы и посмотрела на Машу взглядом очень определенным, который Маша про себя называла учительским. Это был взгляд, не позволявший событиям и предметам выходить за пределы дневника, класса и школы и притворяться чем-то, кроме того, что предписано правилами. Если ты ученик, положи руки на парту. Если писатель, молча виси на стене.

– Я думаю, это сделал Клим, – твердо сказала Беломестова. – Климушкин то есть. Не хотела тебе говорить… Чем меньше народу знает, тем лучше. При посторонних мы его не обсуждаем, обычно обходится без… инцидентов. – Она спохватилась: – Да что мы с тобой торчим тут, как два пугала! Пойдем в дом, угощу тебя чаем или морсом.

От морса и чая Маша отказалась, но во двор зашла. Под густой прохладной тенью липовых ветвей ей на мгновение почудился сладкий медовый аромат.

Беломестова смахнула со скамьи опавшие листья, Маша села, староста опустилась рядом с ней. Они сидели близко друг к другу, будто две подруги, над их головами шумела листва. Эта сцена выглядела бы почти идиллической, если бы не пакет возле Машиных ног.

– Зачем кладбищенскому сторожу убивать мою курицу? – спросила Маша.

Она была напряжена и ожидала, что Беломестова начнет выкручиваться. Староста выдернула Климушкина, которого она называла Климом, из ниоткуда, точно фокусник – кролика из цилиндра, и Маша всматривалась в него очень пристально, чтобы не быть одураченной.

– Не только твою. – Беломестова потерла лоб. – Машенька, мы даже с Танюшей не обсуждали эту историю, я тебя очень прошу: не говори ей, пожалуйста.

Маша издала неопределенный звук, который можно было трактовать, как угодно. Она не собиралась брать на себя никаких обязательств.

– Ох, с чего бы начать… Ты точно не хочешь чаю? Ну, если захочешь, скажи. Клим не сам ушел, мы его выгнали.