Товарищ "Чума" (СИ)

— Договорились, — кивнула девчушка, легонько пожимая мою ладонь.

— Сколько времени? — уточнил я.

— Второй час после полуночи. Мама сказала, что ты на разведку в Тарасовку хотел сходить? Можно, и я с тобой? Я ведь там все знаю, и всё покажу…

— Возможно, но не сегодня, — непререкаемо заявил я. — А вдруг тебя кто-нибудь узнает? И вообще, лучше, чтобы нас вместе никто не видел…

— А, проснулся уже, ведьмак, — ворчливо и с едва заметными нотками раздражения в голосе, произнесла Глафира Митрофановна, заглядывая в мой угол.

Пока я был в отрубе, «мои девушки» как-то умудрились перетащить мою тушку на кровать, где я и очнулся после переноса во времени. Вторая кровать была пуста — бабулю-то, тю-тю, увез адский экспресс в особо теплые места. Сама же мамаша с дочкой обитали в другом углу дома — за печкой, отделенной от горницы цветастой ситцевой занавеской.

— Чего же вы меня так невзлюбили, Глафира Митрофановна? — усмехнулся я, потягиваясь.

С недавних пор я не только слышал, но еще и «видел» голоса обращающихся ко мне людей.

Как это? Не спрашивайте, всё равно не могу нормально объяснить. Может быть, только человек с подобными же синестетическими способностями и сможет меня понять.

А может, это просто «отголоски» ауры прорываются сквозь речь, и раскрашивают эмоции разными цветами? Не знаю, с этим надо много и вдумчиво экспериментировать. Есть у меня одна идейка, как можно использовать подобную приобретенную особенность моего организма.

Чем не встроенный детектор лжи? Ведь это сколько времени можно сэкономить, чтобы понять помыслы беседующего с тобой человека? А какое подспорье при допросах языка? Однозначно надо развивать это свойство!

— А за что же тебя любить, товарищ Чума? — незлобиво огрызнулась Глафира Митрофановна. Я видел, как притухли белые всполохи злости. Недаром же говорят — довел до «белого каления» — злоба она всегда кипенно-белого цвета, как «непорочные» одежды.

Откуда знаю? Не знаю, само как-то выходит. — Дар-то отнял, а поджениться на дочке моей, единственной, не спешишь! А негоже дару семейному в чужие руки переходить. А так роднёй, какой-никакой будешь, сродственничком. Всё в семье и останется…

— Мама! Вы опять? — раздухарилась Акулинка. — Мы уже с Ромой… Товарищем Чумой всё оговорили! До конца войны — ни-ни, даже мыслей о замужестве не может быть! — И она гордо вскинула голову.