Трактир «Разбитые надежды»

Солнце еще не достигло срединного предела, и потому на нижних площадках, окружавших скалу, виднелись свободные места.

— Похоже, еще ничего не знают, — пробормотал Леха. — Надо поспешить.

Он молча поднял руку, повернул ее по направлению к Трактиру и резко согнул пальцы. Как ни удивительно, пришедший из-за реки лейтенант прекрасно знал этот и многие другие безмолвные сигналы. Да и вообще, насколько воин мог судить, Нуралиев оказался ценным приобретением для разросшегося отряда. Теперь, когда его войско насчитывало более полусотни бойцов, а обоз с мирными жителями превышал его в два с половиной раза, без умелых помощников было не обойтись.

— Вперед, — тихо командовал лейтенант, — дистанцию не теряем, оружие в боевой готовности. Фланговое охранение — не зевать.

Прошедший мимо офицера Марат демонстративно фыркнул, точно услышанный приказ относился к нему. Юнец не намеревался его выполнять.

— Подтянись, — не замечая картинного жеста, командовал лейтенант. — Шире шаг, ногу держим. Обозу не толпиться.

В ногу идем, в ногу.

— Вот мы и у цели. — Лешага потрепал Черного по загривку. — Скоро отдохнем.

Он подумал, что отдыха-то скорее всего и не получится, но как сказал когда-то один караванщик: «Надежда умирает последней».

Вожак поглядел на Леху испуганным взглядом, попятился, аккуратно потянул носом воздух и сел у его ног, всем своим видом показывая, что не тронется с места. Стая тут же повторила его маневр.

— Что такое?

Вожак тявкнул жалобно и обиженно, как будто любимый хозяин стал ему на хвост и совершенно не собирался отпускать.

— Там накормят, хорошо накормят, я позабочусь.

Пес фыркнул, точно чихнул, и улегся, тоскливо положив голову на лапы.

— Никто вас не тронет, обещаю.

Черный поднял голову и лизнул присевшего рядом Лешагу в лицо, но вставать отказался. Не ожидавшая такого поворота событий колонна остановилась, с удивлением глядя на переговоры своего железного вождя с четвероногим.

Вожак не мог объяснить Лешаге, как всю Стаю ужасает жуткая какофония мерзких запахов, бьющая в собачьи носы с такой силой, что мозг разрывается на части.

Черному хотелось выть, как воется порой на Луну в ясные ночи, когда она, огромная, круглая, такая вкусная на вид, повисает в усеянном светлыми комарами небе, и сердце тягостно сжимается от предчувствия, что завтра она станет меньше, затем исчезнет совсем, и кто знает, появится ли когда-нибудь еще. Хозяин сидел над ним, ласково гладя, почесывая за ухом и уговаривая не бросать его.