Травница

В последние полчаса импровизированного концерта меня заворожил уже не только голос, но и происходящее с Александром. И с холлом.

Огромный зал медленно и роскошно зацветал дикими розовыми кустами. Колючие, прихотливо изогнутые веточки, с мелкими бледно-розовыми бутонами, оплетали мебель, заполняли пустоты стен — и не спеша сползали на пол, изысканно-сложным узором вписываясь в геометрический рисунок паркета. В один из перерывов между романсами я машинально заметила, что вокруг стула Александра розовые кусты создают идеальный круг, постепенно сужающийся.

Серовато-белые цветы белены на Александре с появлением первой же розовой лозы увяли, и вскоре под его ногами таяли последние комочки некогда ядовитых цветов.

Он замолк и положил гитару корпусом на колени.

— А ещё? — забывшись, жалобно спросил Мишка и ойкнул, но никто не засмеялся.

Александр спокойно смотрел на свои руки поверх гитары, разминая кончики пальцев.

— Хватит с него, — негромко сказал Сергей. — Устал, небось, с непривычки. — Но даже в том тоне, которым он явно поддел исполнителя, издёвки не слышалось.

— Пожалуй, можно и ещё одну, — лениво растягивая слова, отозвался Александр. — Если пожелает дама. Итак? Дама желает? Что-то конкретное?

И тут ветви буквально взлетели к нему, превращая его стул в нечто вроде лёгкого кресла, а одна ветка, с мгновенно почерневшими до бархата крупными розами, быстро изогнулась в самый обыкновенный (хотя найдётся ли что-то здесь обыкновенное!) венок.

— Вы знаете, Александр… — Он сразу поднял голову — на имя.

А я покусывала губы, пытаясь описать — угадать! — внятно, что именно увидела вокруг него. Причём сказать так, чтобы и себя не выдать, что вижу нечто. — Я слушаю ваш голос — и вспоминается один романс, который я слышала давно и всего один раз. Я не помню музыки, не помню слов. Но, мне кажется, вы должны знать его. Может, эти слова помогут вам вспомнить — что-то вроде "венок из чёрных роз"… Или как-то по-другому?

Под наш дружный "ах!" гитара съехала с коленей. Он поймал её за гриф почти у пола.

Поймал, а потом с минуту смотрел на меня — лицо уже не расслабленно-томное, а какое-то собранное, сосредоточенное. Вот он быстро перебрал струны, проверяя, не расстроен ли инструмент. Повернул слегка голову, глядя на пальцы, застывшие на грифе. Не видя, как головки роз протискиваются между пальцами, а ветвь продолжает изгибаться вокруг грифа… Начал он почти шёпотом:

— Я… не хочу, чтоб ты ему приснилась —

в случайном, утром позабытом сне.