Мы с Фимой скоро в Дроновке счастливую и богатую жизнь наладим! Каждый колхозник плантатором станет на нашей общей колхозной плантации! Не понимают люди своего счастья, вот и сбегают. Нелегко тебе будет устроиться. Говорят, в городе люди под заборами спят, а есть и вовсе нечего.
И вот тогда, поколебавшись, Аня решила, что возьмёт ту пачку денег, которую ей оставил Алексей Ильич, чтоб в первый же день не пропасть в огромном городе с холодным и гулким названием Ленинград. Да и до самого Ленинграда триста вёрст пешком не дойдёшь.
Надо покупать билет на поезд. А на что покупать, если она за пять лет работы у хозяина ни разу ничего не попросила и не получила, кроме еды и скромной одежонки?
– Копеечка к копеечке – вот и полтинничек, – учила её в детстве бережливая баба Катя, складывая попадающие в её руки монетки в жестяную коробочку из-под чая. Коробка та хранилась в сундуке под замком и доставалась лишь по великой нужде, когда без денег было совсем не обойтись.
На Аниной памяти это случилось два раза: один раз пришлось покупать новый чугунок вместо старого, расколовшегося надвое, а второй раз расплатиться с захожим коробейником за пару ситцевых платков в мелкий горошек.
Выйдя с кладбища, Аня с Нгуги долго шли по узкой улице, петляющей из стороны в сторону.
Когда шли мимо бывшего пансиона баронессы фон Гук, который по старой памяти олунчане называли «Гуков дом», Аня вспомнила слова Алексея Ильича, что Анна Веснина вышла замуж за барона фон Гука. Интересно, имеет ли он отношение к здешней баронессе? Наверное, да.
Иначе где бы она с ним познакомилась?
Аня придержала Нгуги за рукав и остановилась возле старушки на завалинке. Крючковатым носом и седыми космами, свисающими со лба, старушка походила на сказочную Бабу Ягу, но маленькие глазки смотрели приветливо, и Аня решилась спросить:
– Бабушка, вы не знаете, куда делась баронесса фон Гук?
С ехидцей смерив Аню глазами с головы до ног, бабуля остановила взгляд на длинноухом Нгуги и замерла с раскрытым ртом:
– Силы небесные! Свят, свят, свят… Иди, девка, недосуг мне с тобой лясы точить, чую, в голове у меня помутилось.
Ой, помутилось.
Бабка начала медленно сползать с брёвен, норовя завалиться набок. Нгуги осклабился, так что блеснули белые зубы, и беззлобно сказал:
– Вот так всегда…
– Бабушка, не бойтесь, это человек, только чёрный, – Аня поддержала старушку под локоток.
– Ась? Говоришь, человек? А не врёшь? – бабуля ткнула острым пальцем в ногу Нгуги и успокоено пропищала: – Вроде и впрямь человек.
