Она негодующе подняла брови и прошипела:"
"– А разве это дело? Ты мне скажи, Верка, какое дитя без родительского глаза может в ум войти? Да ребёнок все родовые порядки забудет и ни отца, ни мать, опосля как вырастет, не уважит!
– Верно, верно, баешь, – бормотала в ответ говорившей та, кого назвали Веркой. – Хотя, с другой стороны, с дитями председатель дельное надумал, надо бы бабам руки развязать маленько.
А то колотишься цельный день по хозяйству, а за подол мальцы цепляются. Того и гляди с ног свалят.
Я вон своего Витьку один раз кипятком ошпарила, когда чугун из печи доставала.
Под мерное бурчание соседок по платформе, Аня принялась обдумывать, куда податься в Ленинграде, где у неё не было ни одной живой души из знакомых.
Она никогда прежде не была в большом городе, да и в Олунец наезжала от случая к случаю, когда её брал с собой Нгуги. Наверное, в Ленинграде есть постоялые дворы, где можно заночевать? В Дроновке или в Олунце она без колебаний постучала бы в первую попавшуюся избу и попросилась на ночлег в сенях.
И её наверняка бы пустили. А есть ли в ленинградских домах сени и пустят ли её скоротать там ночь, она сомневалась.
По книгам Фёдора Достоевского, город представлялся ей сумрачным, грязным и безразличным к человеку. Так ли это? Аня от души надеялась, что нет и что через некоторое время она сможет смотреть в лицо жизни так же, как девушки-певуньи – весело и напористо.
В вагоне Аня сидела зажатая между двумя плотными мужиками, пропахшими табаком, и не смела пошевелиться.
Уже через полчаса после отхода поезда от сгустившейся вагонной духоты можно было топор вешать, и Аня чувствовала, как в висках медленно нарастает боль. Она не спала почти сутки, с тех пор как, собрав вещи и распрощавшись с Нгуги, села на подводу, выделенную ей новоявленным колхозом «Красный Дроновец». Подумав, что стоит попытаться подремать, она прикрыла глаза и проснулась от настойчивого мужского голоса, долбившего прямо в ухо:
– Дочка, слышь, дочка, есть хочешь?
Промычав в ответ что-то невразумительное, Аня приподняла веки и увидела прямо перед глазами уже очищенное яйцо, сваренное вкрутую, с налипшими на него крошками табака-самосада.
Не сразу поняв, что это означает, она перевела взгляд на соседа – пожилого мужика с круглым лицом и широким носом.
Он причмокнул губами и произнёс:
– Не побрезгуй, дочка, угостись.
– Спасибо.
Она действительно давно не ела.
