Заставленные кастрюльками, ковшиками и гранёными стаканами, они гордо несли на своих столешницах главную ценность приличной советской семьи – примус. По состоянию примуса и его марке любая горожанка с ходу могла определить, хороша ли его хозяйка и каков заработок хозяина.
В этой кухне пустовал только один столик – Саяновский. И, что греха таить, все в квартире сходились во мнении, что не за горами время, когда столик Константина переместится вплотную к столику двадцатилетней секретарши Софы Огольцовой, и она покроет их одной клеёнкой, купленной в «Хозтоварах» на углу.
Поэтому, когда ничего не подозревающая Софа, сняв в своей комнате папильотки, скрученные из газеты «Гудок», явилась в кухню, там повисло недоброе молчание.
Зная, что ей идёт детское выражение лица, Софа надула нижнюю губку и широко распахнув глаза, похлопала ресницами:
– Что-то случилось?
– Да нет, Софочка, дорогая, что у нас может случиться? – жеманно ответила Аглая и, не сводя глаз с Софиного лица, известила тоном, каким сообщают о тяжёлой болезни:
– Саянов женился!
Эффект от слов Аглаи превзошёл все ожидания: несколько секунд постояв с открытым ртом, Софа закрыла лицо руками и, зарыдав, бросилась в ванную, приговаривая как в бреду:
– Вы всё врёте, врёте, врёте!
– Вот и делай после этого людям добро! – возмутилась Сурепкина, воинственно поставив руки в боки.
Но увидев требующие разъяснения лица соседок, принялась рассказывать: – Видела, видела новую жиличку. Как вас вижу.
– Обведя глазами притихшую аудиторию, она торжествуя сказала: – Деревня-деревней! Не представляю, где Саянов такую лапотницу выкопал. Инженер называется…
Она подчеркнула слово «инженер», чтоб слушательницы прочувствовали всю глубину Саяновского грехопадения.
Запах подгорелой манной каши для младенца Пугачёва заставил всех задвигать носом, но Аглаю с толку не сбил. Она продолжала свой доклад, перейдя к внешности незнакомки:"
"– Ни кожи, ни рожи. Здоровая, нос картошкой, волосы паклей.
Ручищи – во ручищи, как лопаты, – поискав глазами подходящий предмет, она указала на совок для мусора, воткнутый в помойное ведро у чёрного входа.
– Твоим бы языком, Аглая, полы мести, – укоризненно сказала прачка Голубева из шестой комнаты. – Не слушайте её, бабоньки, нечего о человеке заглазно говорить.
– Кто бабоньки, а кто и дамы, – обидчиво поджала губы Калерия Фёдоровна, ручкой поварёшки пытаясь выловить пенсне из борща.
