Густой и слоистый, как туман, сигаретный дым. Запах дешевого курева и молодого пота – стойкий, тяжелый, навязчивый. Запах подпревшей обуви и дешевой косметики.
Туров поморщился: «Полчаса – и свалю. Хотя к чему ждать полчаса? – Он глянул на сцену и усмехнулся: – Музыканты, блин! Три волосатых, небрежно одетых козла. Два гитариста и один барабанщик. Профессионалы – лупят по гитарам и тарелкам, считая себя большими спецами. А музыка эта… да кто здесь вообще говорит о музыке?»
Туров давно мечтал играть в группе – хотя что здесь необычного? Все парни в то время мечтали играть на электрогитарах или барабанах.
И уж если ты освоил эти инструменты, любая из девушек будет твоя. Но дело было не только в девушках, хотя и это было немаловажным. Дело еще было в том, что Туров грезил музыкой. Обычная чешская гитара у него, конечно, была – кто в те годы не бренчал на гитаре? Туров подбирал по слуху, но играл фигово, что уж там. И еще барабанил. Барабан он выпросил у завклубом, соседки по лестничной клетке. А палочки купил в «Детском мире».
Обычные деревянные палочки от детского барабана. Бренчал и стучал у себя, за плотно закрытыми дверьми – стеснялся. А мечта оставалась мечтой. И казалось, мечтой несбыточной. В институте было несколько групп – не ВИА, нет-нет, это считалось попсой, а именно группы – так назывались самостийные образования из трех-четырех недоучек, зачастую не знающих ни нот, ни азов, но при этом важных и напыщенных, как молодые нахальные петушки. Туров часто заходил в актовый зал, где проходили так называемые репетиции.
Видел, что он, самоучка, играет куда лучше, чем многие. Но предложить себя стеснялся. А какое название группы: «Сломанный воздух»! Туров усмехнулся: «Какая фантазия! Сломанный воздух, о боже!» Он оглядел публику – возбужденные, вспотевшие, отчаянно накрашенные девицы, заглядывая в глаза музыкантам, терлись у самой сцены. Раскачиваясь в такт музыке – если там вообще был какой-то ритм, – девчонки стонали от кайфа и восхищения. «Идиотки!» – с тоской подумал Туров и оглянулся в поисках приятеля.
В темноте видно было паршиво. Но силуэт Градова, высокий и тощий, он углядел. «Окликнуть, сказать, что я ухожу? Да пошел он! Кажется, ему здесь неплохо, и мое отсутствие он не заметит». Пошевелив мокрыми пальцами ног, Туров с тоской подумал о том, как хочет домой. В родное тепло, к маминому грибному супу с перловкой, в свою кровать, застеленную свежим, шуршащим бельем. К своим книгам, к мягкому и уютному свету торшера.
