Трибьют

— Я верила в любовь, — сказала Дженет, откинувшись на белые атласные подушки на диване цвета розовой губной помады. — Иначе зачем мне было так часто влюбляться? Но любовь быстро кончалась, и мое сердце оставалось разбитым или надтреснутым. Снова и снова. Ты знаешь. Ты прочла все книги, выслушала все истории, видела письма. У тебя есть письма, и ты знаешь, что я любила — до самого конца.

— Но это не делало тебя счастливой. По крайней мере, счастье не было долгим, — Силла сидела на полу, скрестив ноги, и перебирала фотографии.

 — Вот этот снимок сделан в тот день, когда ты вышла замуж за Фрэнки Беннета. Ты такая молодая, такая счастливая. И все рухнуло.

— Ему нужна была звезда, а не женщина. Этот урок мне пришлось усвоить. Но он подарил мне Джонни. Моего чудесного мальчика. Джонни теперь нет. Прошел уже год, а я все еще жду, что он придет домой. Может, теперь тоже будет мальчик.

Она прижала ладонь к животу, подняла низкий стакан и погремела льдом, охлаждавшим водку.

— Тебе не следует пить, если ты беременна.

— Это все равно, — она дернула плечом. — Скоро меня не станет. Что ты будешь делать со всеми этими фотографиями?

— Не знаю. Наверное, выберу те, что мне нравятся больше всего, и вставлю в рамки. Я хочу, чтобы в доме висели твои фотографии. Ты была здесь счастлива.

— Здесь я пережила и самые счастливые, и самые тяжелые минуты жизни. В этой комнате я дала отставку Карлосу — Чавесу, моему третьему мужу. Мы ужасно ругались, с такой страстью, что я даже начала думать, не простить ли его. Но мне надоело.

Он ненавидел этот дом. «Дженет, — говорил он голосом испанского тореадора, перед которым я в свое время не устояла, — почему мы должны жить посреди пустыни? Здесь на много миль вокруг нет ни одного приличного ресторана». Карлос, — повторила она задумчиво. — Он мог любить как король. Но вне постели он был безумно скучен. Беда в том, что мы мало времени проводили вне постели до того, как я вышла за него замуж. Секс — это еще не причина для брака.

— С Фордом мне не бывает скучно. Он сделал из меня богиню, но когда он смотрит на меня, то видит меня.

Многие из них не видели тебя.

— Я сама перестала себя видеть.

— Но в письмах, тех, что ты сохранила, он называл тебя Труди.

— Последняя любовь, последний шанс. Может, я хотела любить то, чего лишилась или от чего отказалась, и быть любимой им. На короткое время я опять могла стать Труди, — она погладила пальцами одну из белых подушек. — Но это тоже была ложь. Я не могла вернуть ее, и он ее так и не увидел.