Тридцатого уничтожить!

Варюша! Какая страшная судьба! Потерять любимого мужа, уединиться среди тайги, пытаясь уйти от людей, слиться с природой и… наткнуться на его почти бездыханное тело, не предполагая, что эта находка принесет столько всего, что, если положить на одну чашу весов все плохое, на другую — все хорошее, неизвестно, что перетянет.

Да, Варюша спасла ему жизнь, более того, казалось, нашла свое и его счастье: к ним неожиданно пришла ЛЮБОВЬ! Но… Воланд послал своих людей, которые должны были расправиться с Савелием.

Эх, Савелий! Если бы он не ушел в тот вечер от Варюши, если бы не оставил ту злополучную записку, если бы вернулся чуть раньше. Снова цепь случайностей, на этот раз роковых. Подонки! Что они сотворили с Варюшей! С его Варюшей! Савелий так сильно стиснул зубы, что они заскрипели. Да, они все мертвы, они получили свое, но…

Окажись они сейчас перед ним, он бы придумал такую кару, что они позавидовали бы даже мертвым!

Телесная рана со временем заживает, но и она оставляет после себя след, а душевная?

Когда Савелий вышел из госпиталя, залечив раны, полученные от бандитов Воланда, его встретил капитан Зелинский и лично вручил документы о реабилитации с небольшим денежным пособием.

Они долго, чуть ли не час, молча ходили под мартовским солнцем, и веселые ручейки, неизменные спутники весны, шаловливо переговариваясь с капелью, не давали сосредоточиться на одной, главной мысли, словно специально сбивая с нее, отвлекая.

Не выдержал Зелинский, первым нарушил молчание:

— Что собираешься делать? — как-то виновато спросил он.

— Что с Варюшей? — хрипло выдавил Савелий, его горло внезапно пересохло.

Зелинский остановился, положил руку на плечо Савелию и взглянул прямо в глаза.

— Ее… ее убили? — прошептал Савелий."

"— Вот. — Капитан, сунул руку в карман и, вытащив оттуда конверт, протянул ему. — Тебе письмо от нее. — Он отвел глаза в сторону и начал тихо говорить. — Эти подонки страшно надругались над ней. Все внутри повредили. Нет-нет, угрозы смерти не было! — тут же воскликнул он. — Но калекой, и не только физической, ока жить не захотела.