Тридцатого уничтожить!

 — Он тяжело вздохнул и продолжил еще тише; — Все в доме прибрала, вымыла, вычистила, написала тебе письмо, затем помылась, приоделась во все новое, тщательно причесалась, отправила Мишку в тайгу и… выстрелила себе в грудь.

Савелий мгновенно ссутулился, словно на его плечи возложили непосильный груз, помолчал немного, потом тихо спросила

— Ее похоронили с Егором?

— Да, рядом.

Савелий помолчал немного, глядя себе под ноги, потом поднял глада на Зелинского:

— Спасибо тебе, капитан, за все. — Он крепко пожал ему руку.

— Твои координаты я знаю: ты же вернешься в свою квартиру?

— Пока, да. — Неопределенно пожал плечами Савелий, потом тяжело вздохнул.

— Ты же еще не знаешь, я в Москву перебрался; закрыли, наконец, глаза на мои «афганские» штучки. — Капитан как-то странно усмехнулся,

— хотя я думаю, что все это благодаря моему приятелю.

— Тому, из Комитета, что ли?

— Так точно. Богомолову. Да ты с ним же связывался!

— Было такое в моей биографии, — криво улыбнулся он.

— А я же только из-за тебя сюда приехал — не обращая внимания на его состояние и пыталась отвлечь от мрачных мыслей, добавил Зелинский.

— Может, вместе поедем?

— Можно, но я сначала хочу… — Савелий запнулся и замолчал, не решаясь произнести вслух ее имя.

Но капитан сразу же догадался, что хотел сказать ему Савелий.

— Я уже договорился с Управлением через… — он взглянул на часы,

— через два часа двадцать четыре минуты нас будет ждать вертолет, который доставит к ее могиле и пару часов подождет там.

— Спасибо. — Савелий был явно растроган его заботой.

— Я рад, что мы вместе вернемся в Москву. И даже, — он с хитринкой взглянул на Савелия, — позаботился о билетах: вылет в два тридцать ночи. Может, в ресторане посидим до прилета «вертушки»?

— Нет, хочу побыть один, — выдохнул Савелий, сжимая в руках письмо, словно оно обжигало ему пальцы.

— Понял, — кивнул капитан. — Жду тебя. — Он огляделся вокруг.

— Через час, — он похлопал его по плечу и быстро ушел.

Несколько кинут Савелий смотрел ему вслед, затем медленно побрел в сторону сквера.

Присев на мокрую скамейку, он долго смотрел на конверт, словно раздумывая, читать или не читать.

Это письмо было единственным послание, сохранившим тепло ее рук. Как несправедливо! Тепло человека сохранилось, а самого человека уже нет в живых. Нет и никогда не будет! Нет. Не будет.