Тридцатая застава

 — Мы присягали в семнадцатом и кровью присягу скрепляли… Двадцать пять лет нерушимо стоим на этом…

Неизвестно, чем бы закончился этот разговор, если бы не появился Батаев. Истребительный батальон вооружили, и он рано утром занял оборону на правом берегу прудов, в Дурынкином хуторе. От Батаева Евгений Байда узнал, что здесь пограничники Кузнецова и с ними брат Антон.

— Ну как он в деле? Есть в нем… это самое?.. — осторожно спросил старший Банда, боясь услышать что-нибудь, унижающее достоинство фамилии.

Батаев понимал тревогу своего друга и ободряюще ответил:

— Сам увидишь, а пока вот могу сказать: представляем к награде вместе с лучшими за боевые дела…

Они расстались молча.

О многом хотелось переговорить с ним. Завтра некогда будет.

Уже вечерело, когда подразделения пограничников, а за ними и армейские части остановились на Базавлуке. Раздеваясь на ходу, бойцы с разбегу прыгали в мутную воду степной речки с илистым дном, спешили смыть пыль, освежить просоленную потом кожу.

— Вот здесь бы отдохнуть деньков десять!

— Лучше бы дождик зарядил на недельку! Видишь, какое небо? — и все поднимали вверх мокрые головы, с надеждой следили за густыми тучами, лениво проплывающими над степью.

— Вот тогда пусть бы сунулись фрицы! Без танков…

Но не считались с желаниями бойцов, спокойно плыли над их головами бесплодные облака. И это омрачало радость отдыха. Танкобоязнь первых дней войны минула, солдаты научились и танки бить.

Обрадованные появлением защитников, садоводцы спешили к ним с ведрами, решетами, корзинами, полными душистых яблок, груш, слив…

— Сколько их здесь — наших, родимых! — радовались женщины — А нам головы морочат с этой вакуацией…

Радость женщин была понятной. Если эти живы, то и их дети где-то так угощаются, живы и здоровы. Значит, врал этот недобитый кулак Барышник со своим сынком Ростиславом, когда говорил, что Красная Армия уже почти вся уничтожена.

— Такой подлюга старый! — и сейчас не могли сдержать своего возмущения женщины. — Да его повесить мало!

Отец и сын Барышники утром были арестованы за распространение панических слухов и фашистских листовок. Трудно представить, с какой болью в сердце восприняла это Маша. Ведь последние годы перед войной похоже было, что отец и брат примирились с Советской властью и работали честно в колхозе.