Триггер

— Алло, — хрипло выдыхаю в трубку, давая знак официанту, чтобы он подождал. Я сижу в кафе, куда забежала потому, что мне дико захотелось морковного сока.

Раньше даже вообразить не могла, что возжелаю именно его, потому что морковь признавала исключительно в виде добавки в борщ, а теперь сама себя не узнаю. Но беременные — такие существа, которые способны удивлять даже себя.

— Катюша… — выдыхает на том конце связи Маргарита Григорьевна, и я понимаю, что меня ждёт. Или не понимаю? Ведь в данный момент так далека от этого всего.

"

"— Да, Маргарита Григорьевна, я слушаю, — откликаюсь как можно более равнодушным тоном.

Это просто самозащита, потому что сейчас последнее, что мне стоит делать, становиться заложницей ситуации, в которую попал Персидский.

— Катюша… Ты можешь меня выслушать?

С матерью Вадима у меня сложились вполне миролюбивые отношения. Она — была целиком и полностью увлечена театром, в котором служила несколько лет. Я — предпочитала отношения «лучшая свекровь — та, что не лезет в семью сына», и в целом мы прекрасно ладили, полностью отвечая «запросам» друг друга.

Не дружили, не варили летом компоты и варенья, не обсуждали будущее. Просто сосуществовали вместе долгих двадцать лет. Двадцать! Даже страшно становилось оттого, что я спустила в унитаз столько времени рядом с Вадимом.

— Я слушаю, Маргарита Григорьевна, — повторяю то, что уже сказала.

— Катюша… Ты ни разу не была у Вади.

Конечно, я ни разу не была у Вади, потому что Вадя — последнее, о чём сейчас могу думать, но, видимо, свекровь совершенно не в курсе того, что именно вытворил её сынок.

— И не планирую быть, Маргарита Григорьевна. Если Вадя вам ничего не рассказал, то…

— Рассказал. И мне так стыдно, что всё это случилось.

Ей стыдно. Прекрасно! Просто прекрасно. Двадцать лет она знает меня как женщину, которая для её ребёнка делала всё и даже больше, и теперь от его выходки ей просто стыдно.

— Случилось и случилось. Теперь всё позади.

— Катюша…

В голосе свекрови звучат явственные отголоски истерики.

Кажется, она боится, что мы вот-вот прекратим разговор — к чему я, по правде говоря, довольно близка — и потому начинает говорить торопливо, едва ли не глотая половину звуков.

— Пожалуйста, помоги нам. Я знаю, у тебя есть повод сердиться на Вадю. Но пожалуйста, помоги. Он вот только в себя пришёл. Сразу тебя позвал. А я ему сказала, что ты не приходила. Помоги нам, прошу.

Меня охватывает такое раздражение, что оно выворачивает наизнанку. Меня он, значит, позвал.