Трижды до восхода солнца

В какой-то момент я испугалась, что хлопнусь в обморок раньше, чем увижу Стаса. Стены с развешанными на них картинами в золоченых рамах то кружили, то прыгали, и я, привалившись плечом к косяку ближайшей двери, зажмурилась, пытаясь выровнять дыхание, и покрепче сцепила зубы.

Я гнала все мысли прочь по дороге сюда, сосредоточилась на одной, самой главной: я должна увидеть Стаса. А теперь, стиснув рот рукой, пыталась решить, что скажу ему, зная при этом, что мои слова совсем не важны, важно, что ответит он. Ответит ли? «Ему придется», — подумала я с внезапной злостью.

Именно она дала мне силы преодолеть последние тридцать метров.

Дубовая дверь с золотой цифрой 16. Я надавила ручку, дверь распахнулась. Просторный холл, переходящий в гостиную, мягкая мебель, приглушенный свет. Снег так и не лег, хотя все сроки вышли, оттого темнело рано, уже в два часа в помещении сумрачно. Настольная лампа с большим абажуром отбрасывала странные тени, два полукруга, наползавшие друг на друга. Стас стоял у окна, курил и левой рукой вертел бокал, пристроив его на подоконнике.

Он, конечно, слышал, как я вошла, но не оглянулся, как будто ему было безразлично, что происходит за его спиной. Я стояла в нескольких метрах, ожидая, что он наконец повернет голову, я увижу его глаза, бездонные, пугающие. И все пойму. И попятилась, вдруг испугавшись. Ничего не хочу знать, ничего… Сделала несколько шагов и остановилась, ноги точно приросли к полу. Сердце перестало ухать так, словно колотили в большой барабан, и, кажется, теперь вовсе не билось, повиснув на тоненькой-тоненькой ниточке.

Стас чуть повернул голову, давая понять, что о моем присутствии догадывается. Он был в брюках и светлой рубашке, пиджак небрежно брошен на спинку кресла. Я видела, как напряжены мышцы его спины, как едва заметно дрогнула рука, когда он подносил бокал ко рту, чтобы сделать глоток. А мои руки ходили ходуном, когда я зачем-то принялась застегивать пальто. «Ты все знаешь, — словно кто-то шепнул в ухо. — На хрен тебе этот дурацкий мазохизм: увидеть его, услышать, понять.

Ты ж все знала с самого начала. Он такой, какой есть. Его не переделать. А ты его любишь… Тебя тоже не переделать».

Стас, будто нехотя, повернулся, взглянул на меня, губы кривились в усмешке.

— Рад, что ты выбрала время меня навестить, — сказал с издевкой, прошел к креслу, сел и затушил сигарету в пепельнице, не торопясь, словно ждал чего-то. Сделал еще глоток из бокала, поставил его на стол и поднял на меня глаза.