Троянская тайна

На лесное озеро Николай Михайлович приезжал один, реже – с кем-нибудь из приятелей, которых у него было не так уж много. Если говорить начистоту, так их, считай, и вовсе не было. Художники – народ особенный, и не только потому, что люди они творческие и не всякому понятны. В большинстве своем они еще и сволочи порядочные – так, по крайней мере, считал Кулагин, и подтверждения этому своему нелицеприятному мнению о коллегах получал, между прочим, всякий раз, как с этими коллегами встречался. Недаром же много лет назад, когда Николай Михайлович только вступил в Союз, один весьма уважаемый им человек, очень хороший живописец и прямой мужик, ускользая потихонечку с банкета, сказал слегка обиженному этим уходом Кулагину: "Ты, Коля, извини меня, старика, сегодня твой праздник, а только мочи моей нет на эти рожи смотреть! Я, брат, лучше с бомжами пить буду, чем с художниками!"

Кулагин очень скоро понял, что тот имел в виду.

Первый же дележ заказов на оформление какого-то интерьера, при котором он присутствовал, раз и навсегда открыл ему глаза. После той истеричной ругани, шквала взаимных оскорблений, плевков – как фигуральных, так сказать, в душу, так и самых обыкновенных – в морду, на обувь и даже на спину – он был уверен, что все эти люди больше никогда не смогут поднять друг на друга глаза, не говоря уж о том, чтобы пожать руку или выпить по стопке. Это была смертельная схватка голодных пауков в банке, и тем не менее буквально на следующий день все вели себя так, словно ничего не случилось. Позже выяснилось, что такие происшествия были в порядке вещей, к ним все давно привыкли и считали их частью своей работы – да нет, черт возьми, своей творческой жизни!

Словом, коллег по цеху Николай Михайлович, мягко говоря, не жаловал. Только в последнее время появился у него друг-приятель из художнического сословия – ну, не то чтобы такой уж друг закадычный, но, во всяком случае, человек, с которым Кулагину было приятно общаться.

Познакомились они как раз там, на реставрации панорамы Сталинградской битвы.

Андрей Яковлевич Зарубин был человеком обстоятельным и в высшей степени безобидным, в результате чего к пятидесяти семи годам не добился ни степеней, ни званий, ни особого достатка. У него сильно болела жена, и в Игорькову затею Андрей Яковлевич ввязался, можно сказать, по нужде – заработать денег на операцию. Денег он, конечно, заработал, и все они ушли на операцию и послеоперационное лечение, а жена у него все равно умерла.