Троянская тайна

– За вас, Ирина Константиновна! – с жаром, который больше подобал лицу кавказской национальности, воскликнул Федор Филиппович и залпом ("Генеральши на тебя нет", – подумал Сиверов) осушил свой бокал, до краев наполненный превосходным коньяком.

Это была не рюмка, а вот именно бокал, и Глеб удивился, откуда этот бокал мог появиться, да еще и наполненный до краев. Ведь сидел же с рюмочкой, губы мочил по-стариковски, как ему, инфарктнику, и полагается...

Ирина рассмеялась, Назаров тоже улыбался – сдержанно, но заразительно, как и подобало человеку его ранга; инцидент, похоже, исчерпал себя, и это, как понял Глеб, было именно то, чего добивался Федор Филиппович.

– Вернемся к нашим баранам, – сказал Федор Филиппович, садясь (за именинницу, естественно, пили стоя). – Вы, Ирина Константиновна, уж извините меня, старика, но я попросил судебных медиков повнимательнее присмотреться к этому... гм... еще раз простите великодушно... словом, к этому пятнышку. Так вот, внутри, на глубине буквально трех – пяти миллиметров под кожей, обнаружился, как ни странно, обломок стальной иголки.

.. Нет, – для вящей убедительности Федор Филиппович прижал к сердцу обе ладони, – это была не смерть Кощеева. Просто обломившийся кончик иголки самого прозаического медицинского шприца. Одноразового. Каково?

Мордоворот по кличке Бура лежал на брюхе и каждой клеточкой своего тела впитывал солнечный ультрафиолет. Тело у него было длинное, мускулистое и жилистое, да вдобавок загорелое до такой степени, что Игорь Чебышев только диву давался: когда он успел-то? Вроде все время был на виду, под рукой, и вдруг на тебе – сам черный, как плитка горького шоколада, а Игорь, который с ним, можно сказать, не разлучался, больше похож на непропеченную пшеничную булку, чем на нормального человека.

А с другой стороны, охранник – он охранник и есть. Его место снаружи, на ветру, на солнышке, а если случится, то и под дождиком. Да что там – под дождиком! Хоть камни с неба вались, охранник не имеет права покидать пост! Не имеет права – и баста!

Другое дело – художник, творческий человек.

Корифей духа. Генофонд нации, какая уж она там осталась, эта самая нация... Так, елы-палы, тем более! Если нация буквально на глазах превращается в огромное сборище воров и нищебродов, беречь ее наиболее ярких, талантливых представителей сам бог велел. В том числе и от прямых солнечных лучей. А то как бы чего не вышло...