Волны с глухим рокотом разбиваются о скалы, оставляя на камнях корку ледяной пены. Ветер бьет в лицо колючими каплями. Где-то вдали, за пеленой низких облаков, проглядывает бледное пятно — солнце никак не может пробиться сквозь эту ненастную хмарь.
Над водой мечутся чайки. Их резкие крики сливаются с шумом прибоя. Иногда между волн проносятся буревестники — их тёмные силуэты на мгновение появляются и исчезают в водяной пыли. Воздух пахнет солью, мокрым камнем и чем-то ещё — тем особенным запахом зимнего моря, который не спутать ни с чем.
Ветер усиливается, и я понимаю, что скоро начнётся настоящий шторм, который надолго отрежет острова от материка. Корабли в бухте уже давно поставили на прикол — только дурак выйдет в такое море. Их вытащили на берег, заново осмолили и укрыли до весны. Я все еще не сделал эллинги, и не потому, что мне жалко серебра и дерева. Вовсе нет! Просто у меня другие планы. Если все пойдет так, как задумано, следующую зиму я встречу совсем в ином месте, очень далеко отсюда.
— Господин! — услышал я знакомый колокольчик женского голоса.
— Тут ведь холодно. Не приведи боги, еще подхватите лихоманку.
— Феано? — повернулся я, жадно разглядывая прелестное лицо и коралловые губы, которые шептали что-то, чего я уже не слышал.
* * *Она лежала, разгоряченная, и поглаживала грудь своего господина. Той животной страсти, что охватила ее в Микенах, теперь не было и в помине. Появилось какое-то незнакомое ей, тягучее и сладкое, как вино с медом, чувство. Феано лежит, словно львица после удачной охоты, и мурлычет, наслаждаясь блаженной сытостью.
Господин изменился. Он еще сильнее раздался в плечах, а тело юного воина начало приобретать ту кряжистую тяжеловесность, какая бывает только у тех, кто бьется в бронзовом доспехе. Шрамы, полученные в Спарте, начали бледнеть, утратив тот устрашающий багровый цвет, что был когда-то. Они почти не портили его."
"Господин дремал, а она рассматривала его лицо, которое уже превратилось в лицо мужа, облеченного властью, пусть и достаточно молодого.
Густые черные волосы спадали на плечи, а нежная мальчишеская кожа огрубела от солнца и ветра. Подрезанные надо лбом волосы не стесняли взора и не падали на глаза, как принято у ахейцев и критян. Но и выбривать голову, оставляя там косицы и локоны по хеттскому обычаю он тоже не стал. Серег и золотых ожерелий господин не носил. Только браслеты на руках, которые то и дело раздавал в награду.
— Тебя моя жена убьет, — услышала она его сонный голос. — Но я ей все объясню.
