Тройняшки не по плану. Идеальный генофонд

Все-таки смаргиваю слезы, вспомнив, как тройняшки скучали все эти дни и спрашивали об Адаме. А мне нечего было им ответить. И сейчас — тоже. Туманова гложут сомнения, и он не может скрыть душевных метаний.

Сжимаю цепочку в кулаке, протягиваю руку к тумбочке и аккуратно отпускаю украшение, которое с тоскливым звяканьем падает на дерево. Не для меня оно было, а для матери его родных детей.

И они у него обязательно будут, только не со мной.

— Я не играл, — Адам опускает взгляд на часы.

— Тогда ты должен понимать, что я права, — говорю безэмоционально.

 — Прошу тебя, давай поставим на паузу, остановим это… На время, — заикаюсь нервно, — пока ты не примешь окончательное решение.

Туманов ломается и зависает, как старый компьютер. Не спорит.

Я же берусь за ручку двери. Нажимаю уверенно. Мы все выяснили, теперь Адаму предстоит сделать выбор. И он точно будет не в пользу чертят. Как и большинство мужчин, этот не сможет полюбить чужих детей. Сам осознаёт, поэтому не дает конкретного ответа сейчас.

— Стой, я подвезу, — спохватившись, он лихорадочно ищет ключи от машины.

— Я за рулем, — распахиваю входную дверь, возле которой мы с ним совсем недавно… Но больше это не повторится! Я не умею «для здоровья». Больнее стало. — И я достаточно взрослая девочка, чтобы добраться домой самостоятельно. Привыкла, — пользуюсь замешательством Адама и ухожу.

Мне остро необходимо провести некоторое время в одиночестве, чтобы подумать. И сделать перезагрузку перед встречей с детьми. Вернуться в образ приличной мамочки.

У них ведь нет других родителей, кроме меня. Я опять обязана быть сильной. Чтобы заменить им двоих…

Глава 31

Агата

Около восьми лет назад

— Останься со мной, — прошу тихонько, неуверенно. И, глотая слезы, поглаживаю руку Макара, которой он опирается о больничную койку. — Хоть на пару часов, — едва не умоляю.

Сердце в клочья. Тело ломит при малейшем движении. Живот болит все сильнее по мере того, как я отхожу от наркоза. Пытаюсь повернуться на матрасе, чтобы поймать взгляд мужчины, но он упорно глаза отводит.

Смотрит в окно. Убирает руку, когда я веду ладонью вверх по предплечью. Словно ему противно.

Внутренности скручиваются в узел. Сжимаются до предела. И, достигнув его, будто лопаются во мне. Взрываются."

"— Ай, — касаюсь живота, через который простреливает резкий импульс.

Пальцами наткнувшись на повязку, опускаю глаза. Коричневатая, пропитанная лекарствами и моей кровью, полоска выглядит уродливо. Но еще ужаснее то, что под ней.