Тропами вереска

Парень мне заботливо так тряпицей лоб протер, повязку на груди осмотрел, хмыкнул довольно. И пожал плечами беззаботно.

– Не-а. Я с младенчества такой. Вижу то, что другие не видят, так что ж? Лелька хорошая, веселая, хоть и береза. А у нас в замке дед живет, во то хрыч! Как начнет ругаться, уши в трубочки закручиваются. Но его тоже никто, кроме меня, не слышит.

Я только глазами хлопала от изумления. Понятно, что у мальчишки сила светлая да душа чистая, вот он суть и видит. Таких знахарей на земле мало совсем, может, и вовсе Таир – последний.

– Ты обо мне говорил кому-нибудь? – прохрипела я.

– Что я, совсем глупый? – обиделся парень. – Да и Лелька строго-настрого запретила! Только не сказала, что с тобой приключилось. Переживает сильно.

Я все-таки приподнялась на локтях, села. Осмотрела свою повязку на груди. Это получается, что паренек меня перевязывал, пока я тут без памяти была? Переодевал? Он, кажется, понял, о чем я думаю, покраснел отчаянно, словно маков цвет, а потом вздернул подбородок.

– Я и за мамкой ухаживал, когда она помирала, – хмуро выдавил он.

– Тебе-то откуда знать, как у всех? – снова округлила я глаза. Нет, этот мальчишка меня точно с ума сведет! – Мал еще, чтобы знать что-то!

– Я не ребенок! – надулся он, сверкнул гневно очами, а они у него зеленые, словно слива незрелая. – Пятнадцать весен встретил! Мужчина уже!

– Мужчина, мужчина, – улыбнулась я.

Он посмотрел с подозрением – думал, насмехаюсь, но потом успокоился и тоже улыбнулся.

– Ты лежи, а я пойду Лелю проведаю, обрадую! Больно уж она волнуется!

– Веточек сухих много стало? – вскинулась я.

– Нет, пара всего… – негромко сказал Таир. Помялся, видимо, спросить хотел, но не стал, махнул рукой. Натянул шапку беличью и старый овчинный тулуп, потоптался на пороге.

– Только вставать не вздумай! – наказал строго. – Я вернусь, кормить бульоном буду!

– Дома тебя не хватятся, кормилец? – не удержалась я.

– Не-а, – ухмыльнулся мальчишка. – Там до меня дела никому нет. А вставать не смей! Или тебе… – он снова потоптался, – по делам надо? Ну… по надобности?

– Не надо, – хмыкнула я, а паренек снова покраснел.

Тенька рыкнула довольно, облизнулась. И за мальчишкой потрусила. Я же говорила, что она за молоко душу продаст, а этот паршивец ее каждый день поил, видимо… А я на стену откинулась и задумалась.