Судя по доносившимся репликам — русские.
Спасибо, вели себя вежливо. Даже когда Зефирка слегка прихватила одного за руку — тот взял ее миску без спроса, — то солдат лишь приглушенно выругался, да еще извинился. По ругательству я окончательно поняла, что он соотечественник.
Нас провели во внутренние комнаты, холодные и дымные от недавно разожженных каминов.
— Впервые затопили со времен короля Яна Собеского, — предположила Лизонька, и я не стала спорить.
Лишь одна комната оказалась нагретой и более-менее ровно оклеенной обоями, хотя недостаточно освещенной.
За столом сидел человек в маске, в вицмундире. Он одобрительно кивнул моему провожатому, видимо, за то, что оставил нас без промедления, и обратился ко мне:
— Ваше высокопревосходительство, госпожа Эмма Марковна, прошу вас присесть. На каком языке нам предпочтительно общаться?
— На официальном языке нашей империи, — ответила я, присаживаясь, — но перед разговором я хотела бы узнать, как к вам обращаться.
— Называйте меня господин сенатор.
— Господин неизвестный… или известный сенатор, — твердо сказала я, — мне необходимо узнать, как устроилась моя дочь, моя компаньонка и прислуга. После — любые беседы.
И встала из-за стола.
«Сударыня, я не привык-с к таковому обращению!» — буквально прочитала я мысль сенатора. Но она осталась невысказанной. А я вышла в соседний зал, объявила его своей спальней и детской одновременно, обняла Лизоньку, велела открыть окна, так как на улице было теплей, чем в каменных хоромах.
Потом вернулась. За это время на столе появился неожиданный предмет. Я предположила, что это таможенный регистрационный журнал.
— И в этом засаленном гроссбухе отсутствует запись о пересечении мною границы Царства Польского? — спросила я с легкой непринужденностью, разбавленной презрением. Хотя душа напоминала невыключенный чайник. Вот сукины дети! Намекают, что меня, да ладно меня, всех нас уже не существует!
Отчасти меня утешила досада собеседника — и под маской не спрячешь.
Ну ребенок, честное слово! Пришел с сюрпризом, а все догадались на пороге.
— Да, сударыня, — наконец сказал он, слегка повысив тон. — Ваше появление в Польше не записано, следовательно, вас здесь нет, а это значит… — многозначительно протянул он.
— … что я, моя дочь, мои люди и моя собака проведут остаток жизни в этой Бастилии, в железных масках на лицах и мордах, — договорила я комично-зловещим тоном.
