Царский витязь. Том 2

Скорее вставать, во все ноги мчаться за братом, всё доконно рассказывать про Чёрную Пятерь!.. «Лихаря пасись, пагубника. А вот Сквары-дикомыта держись крепко, он не предаст. Наипаче же, брат, беги отреченных писаний, сторонись „Умилки Владычицы”, не то наищешь всем нам беды…»

Ноги тоже утратили правость. Ленились нести Ознобишу. Тяжёлая полсть мешала выпростать голову. Ознобиша отчаялся, притих, начал думать, с чего это полати зыблются, как верёвочные качели. «Книга… Лихарь… почему я знаю?» Явь была где-то рядом, но поди пробейся сквозь мглу!

Помогла презренная малость.

Ознобиша ощутил позыв телесной нужды. Неумолимой, неотменимой, как сама тяга земная. Мир начал возвращаться в себя. Как-то сразу стало понятно: дёргались и елозили не полати, а санки, пристёгнутые к поясу лыжника. И тело не думало своевольничать. Оно было связано. Умело, очень надёжно. Ни удавиться, ни вырваться. Ознобиша помнил науку. Так спутывали кабального, когда ловили в лесу.

…Порог несчастливой Спичаковой палаты…

Ледяной сквознячок поставил дыбом каждую волосинку на теле.

Что теперь под полозьями? Бердоватая пустошь? Оттепельная поляна, где братейка когда-то сани догнал? Южный берег с отлогим спуском на лёд?.. Знать это было жизненно необходимо. Необходимей даже опорожнения. Ознобиша заворочался, замычал. Круглый кляпыш во рту не давал ни сжать челюсти, ни толком разжать. Усилия лишь родили в горле мерзкую судорогу.

Санки остановились. Решительная рука откинула стёганую толщу. Жадно втягивая ноздрями свежий мороз, Ознобиша увидел над собой три заиндевелые хари.

– Припёрло, вишь, – бросил главный с таким презрением, будто простая нужда была ему совсем незнакома. На личине зияла одинокая прорезь для глаза. Белозуб?.. С кушака свисал в новеньких ножнах загнутый нож. Вроде того, что самому Ознобише сватал кузнец.

– Ждёт, руки развяжем, – голосом Бухарки фыркнул второй.

– А может, прямо здесь? – спросил третий. От его пояса тянулся верёвочный потяг. Пленник заметался. «Прямо здесь? Что – прямо здесь?.

.» Колючая паутина пронизала нутро, сметя все прочие мысли.

– Варежку прикрой, – щунул Бухарка товарища.

Белозуб недовольно добавил:

– Тебе, обсевку, честь взять позволили. А ты едва впрягся, уже тяготишься.

Бухарка встряхнулся, деловито спросил:

– Пусть лежит опуривается, что ли?

Белозуб собрался кивнуть, передумал, брезгливо велел:

– Поставь его, Вьялец.

«Вьялец…» – накрепко запомнил Ознобиша, словно это впрямь имело значение. Парень молча повиновался.