Царский витязь. Том 2

Ты девкой плод вытравила, на том исцвела. Я ему расстаралась, так мой росток пришла уморить?

– Молчи, дрянь! – зашипела Кука в ответ. – Своей рукой запорю!

– А я людям расскажу, как ты батюшку нашего извела.

Галуха крепко зажмурился, беззвучно молясь.

– Что слышала, душегубница. Кто ему нашёптывал о вдове, о её богатствах припрятанных? Левым глазком на купцову стражу кося!.. Думала, никто не прознает?

Боярыня ответила с ласковой змеиной угрозой:

– Верно молвишь. И не прознает…

Ужас, приморозивший Галуху к стене, сменился бешеным порывом бежать.

С треском посыпались рваные решёта, остовы лапок! Галуха сам мало не заорал. Что угодно, лишь бы возмочь с чистым сердцем отречься: не знаю, не ведаю!.. Смертные угрозы вхолостую не мечут. Вот сейчас Кука либо помощи кликнет, либо сама острым ножичком… Чаге по гортани, взрастившей больно длинный язык…

Достигнув наконец отхожего места, Галуха рывком затворил хлипкую дверцу. Прижал, будто она впрямь могла от чего-то отгородить… Крика из малой избы всё не было.

Из большой – гудело совершенно по-прежнему. Галуха едва успел задуматься, а не померещилась ли ему сучья жутковатая свара…

Две руки, протянувшиеся непонятно откуда, взяли его голову в капкан, намертво перекрыв рот.

Несколько мгновений Галуха, выпучив глаза, силился отодрать от своего лица железные пальцы. Потом различил над ухом тихую речь.

– …Был глумцом и ощеулом… Стал попущеником снулым…

Слова едва достигли рассудка, но толку ли в них! Галуха узнал голос.

Изменившийся, конечно.

Прежде мальчишески-звонкий, в мужании обретший зрелую глубину.

Галуха перестал дёргать пальцы былого ученика. Накрыл их своими трясущимися, стал гладить. Выдохнул, обмяк.

– Послужишь Владычице, попущеник? – снова зазвучало над ухом.

Галуха сперва закивал, мелко, торопливо. Страшные картины, где кромсающие шею ножи различались только длиной, мысль живописала чуть позже.

– Добро, – сказал невидимый дикомыт. – Вот тебе особенное полешко. Вернёшься в большую избу, с другими не путай.

Как смрад пойдёт и начнёт неведомое твориться, в печь кинешь.

Ладонь Галухи сомкнулась на шершавой берёсте. Он тотчас обернулся, желая спросить обо всём сразу, но за спиной уже никого не было. Лишь чурбак в руках не давал посчитать встречу причудой разума, изнурённого страхом.

В большой избе жарко топилась печь, горело разом несколько жирников: поди знай, когда ещё будет удача сидеть в таком тепле да при свете. Воздух казался мутным от копоти и неопределённости.