Царский витязь. Том 2

А он, поселявший их в холодницу за нерадение, покупал себе жизнь, восхваляя беззаконных убийц…

Мораничи под руки вывели его, ослабевшего, через тёмные сени. Дети носили по двору факелы, взрослые таскали за тын облупленные тела. Всех, с кем Галуха разговаривал ещё утром, всех, кто слушал его, пируя в избе. Две бабы молча вытряхивали из шитой рубахи странно податливую, безмолвную Куку. Галуха смотрел, как на мо́рок. Сейчас боярыня сядет, сотрёт с половины лица багровую мазку… напустится с бранью на бестолковых приспешниц.

Кука расслабленно переваливалась с боку на бок. Молчала.

Хотёну пришлось тряхнуть Галуху за плечо, чтобы тот услышал его.

– Куда, спрашиваю, пойдёшь? Ворон приказал, хочешь, с нами в Чёрную Пятерь, не хочешь – прямой след покажем в Непогодьев затон.

Галуха тупо глядел на него. Медленно повторил:

«Страх всей губы. Перст Владычицы неумолимый…» Мысли ворочались, как рыбы на льду, прихваченные морозом.

– Ну да, ты его Скварой знал. Вон твой короб, целёхонек! На которых саночках повезём?

…Сквара.

Божье пламя в тощем теле мальчишки. Горе луковое, наглец и глумец, один за всё время, чью душу Галуха, пыль под ногами, пытался отспорить у непреклонного Ветра… Шёпот во тьме, как морозное дуновение. Мертвецы на земле…

Галуха, помалу начавший оттаивать под моранской защитой, вновь зябко вздрогнул:

Хотён досадливо скривился:

– Да улызгнул тут один… Шастнул вон, пока мы дозор скрадывали. Бабёнка с ним ещё. Дикомыт в сугон побежал.

– На что бьёмся, искровенит да отпустит? – лениво вставил Пороша.

– Не бейся, проспоришь. При тебе Воробыш рассказывал? Орудья довершать надобно.

Воробыша Галуха вспомнил с трудом. Он не заметил среди тел во дворе ни Лутошки, ни Чаги. Вот, стало быть, куда делись. Ушли, почуяв неладное. Взяли вы́передку. Да немалую: поди нагони.

– Опять мести́ начинает, – сказал Пороша.

– Ворона не собьёшь.

Непогожая ночь, еле различимое покрывало позёмки… Страшно до рассвета брести одному, не зная толком пути, но встреча с дикомытом пугала сильней.

Хотелось бежать всё равно куда, как от осквернённой мечты.

– Затон… – кое-как выговорил Галуха. – Другой… далеко ли?

– Мудрено заплутать, – принялся объяснять Хотён. – Протокой всё прямо. У острова повернёшь…

Обмелевший и вымерзший, залив ещё хранил былой облик. Южный берег отлого спускался к белой равнине. Север стоял скальным лбом. Россыпи останцов, каменные мысы, устья проранов… Путаница островков, глухих рукавов.