Царский витязь. Том 2

Как спастись, если дом загорится? Что за новый приступ вони, горелая кровь – вдруг изба уже полыхнула?

Самострел скоро не перезарядишь. Меткие болты взяли ещё двоих, но людская волна вырвалась за порог. С яркого света да в темень! На злые ножи, на острые секачи незримых врагов! Крича под ударами, наугад отбиваясь и нещадно полосуя друг друга, разбойники отыскали наружную дверь. Скопом навалились. С грохотом высадили…

Узрели яркий свет факелов. Шипящую под снегом дымную кучу. Цветными пятнами на земле – понёвы малох, отворовавших своё.

Голого Капусту, вздёрнутого на релью сбитых ворот. А прямо перед собой – уцелевших неустроичей. Мужиков с копьями, с вилами. Баб, готовых топорами отвёрстывать бесчестье и муки. Поодаль – чужака в кратополом сером заплатнике. Мощный лук изготовлен к стрельбе, лезвие широкого срезня как будто пламенем обтекает…

Гляделки длились мгновение. Из сеней в спины, загородившие выход, ударили ещё болты, а неустроичи с рыком хлестнули вперёд. Кто б сейчас их сдержал! Всяко не ухо́ботье былой шайки без головы и порядка.

Простоволосая бабка, оплакавшая мужа и внука, прижала чью-то шею ухватом. Крепкому повольнику велика ли гроза! – но руку, вскинутую в замахе, перебило стрелой. Выпавший кинжал земли не достиг. Старуха тотчас вогнала его под рёбра врагу. Парнишка, не забывший крика сестры, сбитый наземь, вцепился супостату в ногу зубами – и лишь погодя заметил, что тот рухнул на него уже мёртвый. Неустроич с чёрным от побоев лицом и в рубахе, заскорузлой от крови, голыми руками сгрёб разбойника, сунувшегося мимо. Бешено рванул бороду, попавшую в горсть. Отшвырнул с кожей. Щады не было, а скоро стало некому её и просить.

Последних, ещё дышавших, забили дубьём.

На том кончилась песня про Кудаша, защитника сирых.

Галуху, сколько он ни брыкался, вытянули на свет за штаны. Он знал: это смерть, и блажил, как коза под ножом, судорожно прижав к себе уд. Сильные руки встряхнули его. С досадой отвесили оплеуху.

– Будет орать! Сказано, не обидим.

Здравый смысл возвращался медленно, тяжело.

– Господин… – Галуха пытался встать на колени. – Помилуй, господин…

– Не признаёт, – удивился рослый моранич. – А кто мне сулил шувыру с шерстью скормить, если «Ойдриговой поступи» не сыграю?

– Ты ещё зарился ту шувыру вскроить да на голову ему натянуть, – вспомнил второй, поменьше, но тоже не хлипкий. – Может, самое время? Короб при нём, вдруг шувыра найдётся…

Странное чувство. Ничтожные ученики поднялись могучими воинами, причастниками воли Царицы.