Царский витязь. Том 2

Непогодье тянул ручные салазки, полные дров.

– Прими, воевода. Всё веселей перед боем ночь коротать.

У Сеггара на коленях лежал двуручный косарь. Длинный, тяжёлый, с жестоким зубом у конца леза. В мечах косарь – как в топорах колун: даже ненаточенный по чём попадёт, то пополам и развалит. Шлем не шлем ему, броня не броня! А Сеггар свой страшный клинок ещё и точил. Выглаживал Орлиный Клюв камнем. Проверял, сбривая волоски на запястье.

– Себе дров оставил? – спросил он, кивнув на салазки.

Непогодье отмахнулся:

– Ялмака с поля собьём, новые будут.

А не собьём, не занадобятся. – Помолчал, помялся, спросил: – Дурёху мою, случаем, не видали? Сына проводил, и сноха ни дать ни взять в кротовину канула.

– А у нас почто ищешь? – спросила лукавая Ильгра. – Мыслишь, опять с Незамайкой нашим милуется?

– Да ну вас, охальников. Курица бессмысленная, поди, за Неугасом удрала. Мало ли, вдруг след находили…

– Ты, батюшка свёкор, зачем смелую девку хулишь?

– Затем, что могла бы в ратный день пригодиться. Раны повивать, стрелы вытаскивать.

– Правда, что ли, стрелы умна вынимать?

– И наконечник не упустила? А зажим где взяла?

– Веточку расщепила…

Крагуяр выволок поддон, занялся костром.

– Вижу, пошаливают у вас, да как-то неспоро: стрелы тратят, подранков бросают, – медлительно проговорил Сеггар. – Потом укажешь дорожку? Чтобы нам между делом наняться, лихих людей поучить.

Непогодье глядел в сторону. То ли притчу дорожную вспоминать не хотел, то ли думал над уверенным Сеггаровым «потом».

У Светела почти вся справа была готова для битвы, оставалось проверить кольчугу.

Ближе к утру витязи начнут последнее таинство. Будут один другому исповедовать совесть, смазывать бесскверной кровью щиты. Светелу впервые предстояло воинское очищение, он боялся запамятовать мелкий грешок и тем лишить правды братскую оборону.

– Я твою кольчужку переберу, – сказала Ильгра. – Ты нам, Незамаюшка, лучше в гусли сыграй.

Крагуяр высек огня, уронил искры в берестяное гнёздышко с тряпичным трутом. Костёр уверенно занялся.

В глубине кощейского городка трепетали, всхлипывали струны андархского уда. Галуха, некогда певший царевичам, выводил одну за другой нищенские жальны́е, надеясь заслужить немного еды.

– Самовидца рассказ…

– Погоди, – вскинул варежку седой вор.

Галуха покорно приглушил струны. Сунул иззябшие руки под мышки. У воинского шатра горел костёр, долетало бряцанье гуслей.

Всё же голос у дикомыта был деревенский. Громкий, корявый, оскорбительный для тонкого слуха.