Царский витязь. Том 2

Притом Крыло ещё и витяжество сложил, нас оставляя.

Светел даже не знал, что такое возможно.

– Беречься, что ли, начал в бою?..

Из уст вчерашнего «пасоки» прозвучало нехорошо. Без уважения. Ильгра отмолвила, помолчав:

– Ты, дурак, много ли о совести воинской знаешь?

– Нам негоже алкать серебро в кошелёк, золотую парчу и узорчатый шёлк, – обрадованно взялся перечислять Светел. – Коль наградою честь, для чего и казна…. да прославятся братьев моих имена…

Хотел продолжать. Ильгра остановила.

– На корысти Ялмак оскоромился, знамя в грязь уронил.

Жаль, знатный был воевода.

Светел понял, к чему клонила наставница. Сжал кулаки, разжал.

– Крыла иная жадность борола. Он родился на свет, чтобы слагать великие песни… и хотел великую славу в людях стяжать. – Ильгра задумчиво поиграла концом косы, схваченной вместо яркой ленты мужским кожаным репейком. – И вот что странно, ребятище. Чем больше слава, тем тесней в ней человеку. Другим уже нет места рядом, братское житие в тягость становится. А ведь Сеггар его, родства не знавшего, вырастил.

Мечами вот этими опоясал. Сам целый год вполсыта ел и нам велел, но чу́дные гусли у делателя купил. – Помолчала, добавила: – Слышали мы… как пустился Крыло опричной доли искать, ни песни толковой больше не спел.

Привал завершался, дружина помалу выстраивалась походным порядком. Ладони на плечах Светела изрядно потяжелели. Теперь это были руки Неуступа, полные отцовской надежды. Светел всё же спросил:

– А после что было? Дядя Летень только помнит, как обратно Крыла привёл.

– А дальше я ему косточки вправила. Лубок привила, чтоб верней зажило. Чтоб персты веселей прежнего по струнам гуляли… Это я его ободрить хотела, да, видно, не в час молвила.

– Он и с худой рукой лучше многих здоровых играл бы…

– Вот этого, Незамаюшка, он и убоялся. Одним из многих стать… Отлучилась я, а он боевые жилы себе вскрыл. Вдруг гусли соловьиными голосами больше не запоют? Вдруг славу мирскую пережить доведётся?.. Стал Крылу могилой Киян, по молитве Сеггара трещину во льдах отворил…

И убежала в голову строя, где было её всегдашнее место.

Светел пропустил мимо себя Хвойку, замкнул вереницу. Мысли твёржинского витязя пребывали в полном беспорядке.

Летень сидел в ремесленной, горестно разглядывал свои руки. Год назад, впервые увидев, он их не признал. Это не могли быть его руки. Дрожащие, восковые. Лишённые брони привычных мозолей. Побратимы отводили глаза.

Потом его тело качалось в дикомытских санях, а душу бросало от надежды к отчаянию.