Цеховик. Книга 1. Отрицание (СИ)

Странная она, не боится, что я её спалю? Да, это особо ничего и не поменяет для неё.

Гусынина совсем про меня забыла и сегодня я ей не нужен. Но, раз уж приехал, она просит отнести на почту посылку, обшитую белой тканью и подписанную химическим карандашом. Почта находится поблизости, и я иду туда.

В пустом помещении я наблюдаю, как скучная почтальонша снимает с электроплитки большую эмалированную кружку и зачерпывает из неё плоской деревянной палочкой растопленный сургуч. Она намазывает небольшие нашлёпки на швах посылки и тут же, пока сургуч не остыл и не схватился, прижимает к нему металлический штемпель на почерневшей деревянной ручке.

Почтальонша повторяет эту операцию снова и снова, методично нанося густой, пахучий, лоснящийся сургуч и оставляя на нём печати с номером почтового отделения.

Моя бабушка часто отправляла посылки нашим многочисленным родственникам и в детстве я постоянно сопровождал её в походах на почту.

Отправив посылку, я возвращаюсь домой и у подъезда сталкиваюсь с Наташкой Рыбкиной.

– Привет, – говорит она. – А я к тебе. Наш план по алгебре летит в тартарары, тебе не кажется? Чтобы сделать намеченное, нам нужно ударно позаниматься сегодня.

– Знаешь, – говорит она, – такое ощущение, будто это нужно мне, а не тебе.

А меня это как-то не особо пока и волнует, если честно.

– Наташ, не дуйся. Давай позанимаемся, если у тебя, конечно, есть время.

Мы поднимаемся домой. Мне кажется, она немного взволнована. Не знаю, оставались ли мы с ней когда-нибудь наедине в квартире, думаю много раз, но тогда в этом теле находился кто-то другой. А вот на моей памяти это впервые.

Мы садимся за стол, чуть касаясь друг друга плечами и бёдрами. Рыбкина открывает учебник и долго молчит, глядя в книгу.

– Удивляюсь я тебе, Егор, – наконец произносит она. – То целоваться лезешь, а то пропадаешь целыми днями и вообще никакого внимания не обращаешь. Даже не позвонил ни разу.

– Я вот тебе тоже удивляюсь, Наташ, – говорю я поворачиваясь к ней. – Тебе вроде неприятно было. Ты же сама сказала, мол дурак, и больше не смей, или как ты там сказала-то.

– Про больше не смей я ничего не говорила. Только дураком назвала.