Цеховик. Книга 1. Отрицание (СИ)

Очень не нравится… И видится мне в моём воображаемом ютубчике Миша Елизаров, исполняющий свой «Вот бы справить мне костюм себе из Сталина…»

Но сплю я плохо и просыпаюсь совершенно невыспавшимся за пятнадцать минут до будильника.

Уроки проходят спокойно. К доске меня не вызывают, домашку не проверяют. Я даже получаю удовольствие от неспешного хода событий и чувства счастливой безмятежности, что приходит во время перемен. Не тех, Цоевских перемен, а перемен между уроками.

После последнего урока я в сопровождении Рыбкиной иду к выходу и наталкиваюсь на Крикунова Андрея Михайловича, заместителя по воспитательной работе.

– Брагин, – говорит он сурово сдвигая брови, – куда опять? Я не понимаю, тебя за шиворот всё время хватать надо? А ну-ка быстро на комитет комсомола.

Блин, да что это за хрень! А жить когда?!

– Я сейчас, Андрей Михайлович, через минутку приду, девушку провожу и сразу прибегу.

– Я тебе провожу сейчас, паяц! Быстро за мной, или родители, взыскание в личное дело, неудовлетворительное поведение и характеристика.

– Извини, Наташа, – обращаюсь я к Рыбкиной, – ставки взлетели до небес. Так что придётся мне здесь задержаться ненадолго.

– Надолго или нет, не тебе решать, – сурово гнёт свою линию Крикунов. – Марш в комсомольскую комнату.

Когда мы с ним заходим, в комитете царит гомон и галдёж. Юля Бондаренко, послужившая объектом для дикой Рыбкинской ревности машет мне рукой и улыбается.

– Так, – приветствует всех Крикунов. – Тихо. Всем здравствуйте и давайте начнём. Раньше сядем, раньше выйдем.

Все рассаживаются. Крикунов занимает место во главе стола, где в прошлый раз сидел белобрысый комсорг Яворовский.

– Замолкаем, – недовольно говорит наш руководитель. – Давайте не забывать про рабочую дисциплину. Как вы знаете, Ян Яворовский с родителями переехал в другой город. Что из этого следует?

– Что он дурачок, – шепчет кто-то и все начинают ржать.

– Тихо! Следует из этого то, что нам нужно выбрать нового секретаря.

– Мы уже выбрали! – раздаются голоса.

– Кого? – удивляется Андрей Михайлович.

– Брагина! Единогласно.

– Чего?! – восклицаю я. – Алё, меня нельзя! Вы придурки что ли? Я инвалид и у меня амнезия. Вон Бондаренко давайте. Ей ещё два года учиться.

Я называю её, потому что больше никого здесь по именам ещё не знаю.