Цеховик. Книга 6. Кремлевские звезды

Таксист в аэропорту сначала заламывает непомерную цену до города, но узнав какой пункт назначения нас интересует, быстро соглашается на нормальную стоимость, человеческую. Я смотрю в окно. Давненько не бывал я в Красноярске, давненько.

Когда мы приезжаем на место, я даю таксисту двойную плату и говорю, чтобы он стоял и ждал хоть до конца света. Обещаю компенсировать простой. Он, хоть и нехотя, но соглашается. Ну а что, ребята мы серьёзные, суровые даже.

Парни остаются в машине, а я выхожу из бледно-салатовой «Волги» и двигаюсь к воротам.

Ничего оригинального, меня встречает огромный плакат с мужиком, похожим на Франкенштейна. Он одет в пальто. Одну руку прижимает к груди, а другую отводит назад. Сзади за ним разворачивается панорама советских строек и маячит призрак социализма.

Надпись на плакате гласит: «На свободу с чистой совестью!»

21. Это еще что за хрен?

На КПП я спрашиваю капитана Шевцова, именно к нему велел обратиться Динмухаметов. Старой школы человек, я таких уже мало застал, в той жизни…

Приходит усталый и молчаливый капитан лет сорока семи и уводит меня к себе.

У него тусклые, утратившие интерес к жизни глаза и глубокая вертикальная складка на переносице. Я говорю, что мне от него надо и выкладываю перед ним деньги. Больше, чем нужно, но ничего.

— В любом случае, они останутся вам, — говорю я. — В обоих вариантах. Независимо от конечного решения.

Он кивает и смахивает две пачки в ящик стола, а потом встаёт и выходит из кабинета. Примерно минут через сорок я захожу в комнату, выкрашенную серо-зелёной масляной краской.

Окно, два стула, стол. Захожу и сажусь. Договорился с Шевцовым, что разговаривать будем наедине. С одним-то я справлюсь, если что. Вероятно.

Через некоторое время дверь открывается и в неё входит пожилой, битый жизнью зэк. Жилистый, крепкий, седой, отдалённо напоминающий Георгия Жжёнова. Он весь изъеден глубокими морщинами и отравлен годами проведёнными в местах скорби. Это читается на лице. У него большие сильные руки, как с плаката про рабочих и крестьян.

Да он и похож на крестьянина. Этакий вид сибирского мужика, бывалого и сидячего, какого обязательно увидишь в трамвае или на рынке, вальяжно прохаживающегося по рядам с беломориной в зубах. Основательного и серьёзного.

Он заходит и останавливается. Внимательно рассматривает меня, щурится и сжимает губы.

— Присаживайся, Константин Степанович, — говорю я.

— Кто такой? — спрашивает он.

Я молчу и смотрю на него, примерно так же, как и он на меня.