Цепи его души

На миг стать ее частью, чтобы потом опять выйти на улицу, в лютую, обманчиво-подсвеченную зимним солнцем стужу. Еще немного — и оно упадет за красивые крыши, стремительно стемнеет и станет еще холоднее.

Слезы все-таки брызнули из глаз и потекли по щекам.

— Слезокапница! — в сердцах обругала себя я. — Тряпка! Нюня! Сейчас ресницы слипнутся, так тебе и надо!

Как ни странно, ругательства возымели действо, и к дому Эрика я подходила уже, слабо шмыгая носом. Достала платок, вытерла подсыхающие (или подмерзающие) дорожки слез, только после этого поднялась по ступенькам и коснулась дверного молотка.

Встречал меня, предсказуемо, Тхай-Лао, который спросил, когда мне подать обед, и я ответила, что не голодна. Сейчас мне отчаянно хотелось подняться к себе и воплотить… точнее, приступить к воплощению сюжета, который я «увидела» в парке.

— Подскажи, где мой мольберт? — спросила я, когда иньфаец уже собирался оставить меня одну.

— Мы не стали его перевозить.

— Потому что Пауль сказал, что у вас будет новый.

Ладно хоть альбом с карандашами оставили, и на том спасибо!

— Эр… Месье Орман сейчас у себя?

— Нет, он еще не вернулся.

С прогулки с Камиллой, вероятно.

Не проронив больше ни слова, направилась к лестнице. Искренне надеясь, что сегодня вечером Эрик мне скажет, что мой мольберт жив. Потому что если нет, если его постигла та же участь, что мои платья, я… я просто не представляю, что сделаю!

Схватилась за перила так яростно, что края впились в ладони.

В ту же минуту до меня донесся голос Камиллы:

— Шарлотта, мы можем поговорить?

Да, возможно это прозвучало грубо, но я устала быть воспитанной.

Улыбка сбегает с ее губ, и вот это мне нравится гораздо больше.

По крайней мере, это уже честно, а не как минуту назад.

На ней снова другое платье (интересно, сколько их у нее?), сейчас Камилла стоит так близко, что холодный аромат ее духов вплетается в образ, навевая странную ассоциацию.

Да, пожалуй, точнее и не скажешь.

Я представляю эту картину еще более отчетливо, чем увиденную в парке: женщину в серебристо-голубом платье, меняющем цвет ее глаз почти до неузнаваемости, оттеняющем теплый шелк волос невидимым инеем. Ледяная роза в ее руках плачет каплями, а сама она улыбается, лишь сильнее сжимая ладонь на вонзающихся в кожу обжигающе холодных наростах шипов.