Цинковые мальчики

Я что-то у него спрашиваю, а он только свое имя пишет: "Ванечка. Ванечка". Так ясно различаю его имя - Ванечка... Лицом похож на паренька, с которым днем беседовала, он все повторял: "Меня мама дома ждет".

...В последний раз проезжаем по замершим улочкам Кабула, мимо знакомых плакатов в центре города: "Светлое будущее - коммунизм", "Кабул - город мира", "Народ и партия едины". Наши плакаты, отпечатанные в наших типографиях. Наш Ленин стоит здесь с поднятой рукой...

В аэропорту встречаем знакомых кинооператоров.

Они снимали загрузку "черного тюльпана". Не поднимая глаз, рассказывают, что мертвых одевают в старую военную форму, еще с галифе, иногда кладут не одевая, бывает, что и этой формы не хватает. Старые доски, ржавые гвозди... "В холодильник привезли новых убитых. Как будто несвежим кабаном пахнет".

Кто мне поверит, если я об этом напишу?

Опять мой путь - от человека к человеку, от документа к образу. Каждая исповедь как портрет в живописи: никто не говорит - документ, говорят образ.

Говорят о фантастике реальности. .Создавать мир не по законам бытового правдоподобия, а "по образу и духу своему". Мой предмет исследования все тот же - история чувств, а не история самой войны. О чем люди думали? Чего хотели? Чему радовались? Чего боялись? Что запомнили?

Но о войне, которая оказалась в два раза длиннее Великой Отечественной, мы знаем ровно столько, сколько нам не опасно знать, чтобы не увидеть себя такими, какие мы есть, не испугаться.

"Русских писателей всегда больше интересовала правда, а не красота", - пишет Н. Бердяев. В поисках этой правды и проходит вся наша жизнь. А сегодня особенно - и за письменный столом, и на улице, и на митинге, и даже за праздничным ужином. О чем мы без конца размышляем? Все о том же: кто мы, куда нам идти? И вот тут-то выясняется, что ни к чему, даже к человеческой жизни, мы не относимся так бережно, как к мифам о самих себе. У нас в подкорку загнано: мы самые-самые, самые лучшие, самые справедливые, самые честные. Человека, посмевшего хотя бы в чем-то усомниться, тут же уличают в клятвопреступлении. Самый тяжкий у нас грех!

"Двадцатого января тысяча восемьсот первого года казакам донского атамана Василия Орлова приказано идти в Индию. Месяц дается на движение до Оренбурга, а оттуда три месяца "через Бухарию и Хиву на реку Индус". Вскоре тридцать тысяч казаков пересекут Волгу и углубятся в Казахские степи"1.