Цветная музыка сидхе

И подстрахуйте меня. Амулет пусть лежит тут, у костра».

— Ирма, забери у меня посуду, пожалуйста, — привлекла я к себе внимание девушки, а когда она подошла, отдала ей вместе с кружкой листок и многозначительно указала на него глазами.

Та понятливо буркнула, что посуду помоет утром, отошла к костру и вчиталась в послание. Жестом подозвала Раса и отдала записку ему.

Оборотни переглянулись, обменялись непонятными для меня жестами, пришли к единому мнению и кивнули мне, давая понять, что всё приняли к сведению.

А записка отправилась в костер, где ее жадно слизнул огонь.

Я и правда не знала, что может произойти. Слишком скудны были мои познания о магии и чарах. Всё, происходившее со мной и вокруг меня, было странным, непонятным, не имеющим логического объяснения. Для человека (точнее, разумного существа), проведшего всю жизнь в стране, где магия под запретом, не так-то просто понять, что вообще возможно, а что нет.

Вот мама, например, умудрилась оставить письмо своему вероятному потомку четыреста лет назад после посетившего ее непонятного видения.

Так мало ли, вдруг и мне что привидится во сне или наяву?

Я долго ворочалась, то глядя на звезды, то на костер, то всматриваясь в туманные улицы Силиарии, которые были совсем рядом, только руку протяни, но при этом недоступны. У огня сидел Рас, охраняя наш с Ирмой покой. Изредка он вставал и обходил вокруг, после чего возвращался и снова присаживался. Двигался он необычайно тихо. Ни шороха, ни звука, ни даже шелеста одежды или скрипа кожаного жилета.

Поразительное умение оборотней. Или же всех наемников и специально обученных телохранителей и воинов?

Незаметно для себя я задремала.

Ночь заполнилась голосами и музыкой. Последняя звучала совсем негромко, словно издалека. Печальная, полная невысказанных надежд и грусти. Приходилось напрягать слух, чтобы услышать ее четче. Голоса были разные: мужские, женские, звонкие детские. Но тоже будто говорящие находились неблизко. А еще был шепот… И вот кто шептал (мужчина или женщина), понять невозможно.

Что-то настойчиво разъяснял, периодически теряя терпение и переходя на сердитые интонации. Потом успокаивался, вздыхал тяжело и будто укоризненно и снова начинал втолковывать. Словно неразумное дитя старались обучить, не имея возможности говорить вслух, а пытаясь донести ценную информацию тихонько, чтобы никто посторонний не услышал.

И так раз за разом, периодически теряя терпение, но повторяя одно и то же многократно.