Твое сердце будет разбито

 — Видела, что машина на меня едет, но ни шагу сделать не могла. Как будто перестала управлять телом. Такая дура.

Она закрыла лицо ладонями — они у нее были красивыми, «музыкальными», как принято говорить. Длинные пальцы с геометрическими кольцами, выпирающие костяшки, миндалевидные ногти, покрытые матовым черным лаком. У меня кисть была другой — тонкой, маленькой, какой-то детской, как мне всегда казалось. На пальцах ни маникюра, ни колец.

— Зачем? — вдруг спросила Саша.

— Что зачем? — не поняла я.

— Зачем ты меня спасла? Это ведь было опасно. Ты сама могла пострадать.

Я не сразу нашлась, что ответить.

— Не знаю, папа так учил, — сказала я задумчиво. — Если можешь — помоги.

— Мой папа учил меня иначе, — вдруг усмехнулась Саша. — Твою помощь никто не оценит. Живи для себя, а не для других. Так он всегда говорил раньше, — тихо добавила она.

— А теперь что говорит?

— Ничего не говорит. Он нас бросил. Стал изменять маме и нашел другую.

Я вспомнила об Андрее, который тоже не уделял внимания детям. Даже родную дочь не пригласил в квартиру!

— Зато у тебя есть брат, — неуверенно улыбнулась я. — Я всегда мечтала о брате, который будет меня защищать.

— Он такой, — вдруг улыбнулась Саша. — Всегда поможет и защитит. Хотя характер у него плохой. Но в глубине души брат хороший человек.

— А у меня никого нет, — вздохнула я. — Так что тебе повезло!

Мы болтали с ней почти полчаса и попрощались, обменявшись телефонами. Саша вызвала такси — оказалось, живет она неблизко.

— Спасибо, Полина, — еще раз поблагодарила меня она. — Ты моя спасительница! Я никогда этого не забуду!

В порыве чувств Саша обняла меня, и мне пришлось обнять ее в ответ.

— Может быть, и тебе такси вызвать? Холодно так!

— Нет, спасибо, я живу неподалеку, — ответила я.

— Тогда напиши обязательно, как добралась. Ладно?

Саша помахала мне на прощание и села в машину, а я пошла в место, которое приходилось называть своим домом.

Произошедшее отвлекло меня от дурных мыслей об Андрее, но теперь они вновь вернулись. Я чувствовала дикую усталость, и чем ближе подходила к дому, тем меньше во мне оставалось решимости рассказывать что-либо маме. Щеки уже не горели — тлело сердце.