В конце концов, – Аким растянул губы в усмешке. – Не на одном Вите свет клином сошелся. Найдешь еще того, перед кем раздвигать ноги.
Я не выдержала, замахнулась и влепила Гедуеву пощечину. Его голова дернулась в сторону, но он лишь усмехнулся. Создавалось впечатление, что ситуация его забавляла. Потом парень достал телефон и показал фото с документом о перенесенной операции. Я знала и эту печать, и подпись. Они принадлежали главврачу второй больницы.
В голове вдруг вспыхнул вчерашний вечер, родители о чем-то тихо спорили на кухне, потом мама расплакалась и шмыгнула в комнату.
Утром я спрашивала у нее, что случилось, но та повела плечом. Сказала только, что надо снова идти в поликлинику.
– Какая же ты сволочь! – грудь горела от кислоты, что проникла в нее вместе с безумной реальностью.
– Твой Шестаков заменит тебя, вот увидишь. И недели не пройдет.
– Если мой брат умрет, клянусь, я сама тебя убью! – прошептала, по щеке скатилась обжигающая слеза.
Тот разговор я потом долго прокручивала в памяти, думала, что могла бы сразу пойти к Вите, рассказать ему правду, а может, записать на диктофон проклятый шантаж.
Но кто из нас в минуты паники мыслит логически? Кто не подвержен страхам, особенно когда в твоих руках чья-то жизнь? Маленькая, едва уловимая человеческая жизнь.
И тогда я решила – обыграю их. Да, мы расстанемся с Витей, да, это будет невыносимо остро и больно. Но только на две недели. Потом я приду к нему и расскажу обо всем: о том роковом вечере, о шантаже, о брате, о страхе, что окутал разум и тело.
Как только операция будет сделана… Мне нужно лишь дождаться дня икс. Но в день икс было уже слишком поздно.
– Рита, – послышался голос Вити, возвращая меня из прошлого. Мы до сих пор стояли на дороге, так и не двинувшись с места. В салоне работала печка, но кожаные сиденья отчего-то казались невыносимо холодными. Все в этой машине было холодным, чужим, чужой была и я.
– Мой брат был болен, – сказала, громко выдохнув. Затем повернулась к нему, изумрудные глаза, некогда напоминающие море, сейчас походили на холодную суровую зиму.
Ту самую, в которую умирает все живое, покрываясь беспощадной коркой льда.
– Сердце?
– Да, ему требовалась операция. Но ее откладывали. А потом… в один из дней Аким случайно заметил меня в клинике, где работала его мать. Так, видимо, и узнал обо всем – о квоте, о заболевании, об операции.
– Что он… – Витя отвернулся, сжав крепко руль. Он больше не смотрел на меня, но я чувствовала исходящую от него энергетику.
