Но зашить раны, которые рассекали годами, практически невозможно. Только рядом с Витей я забывала о прошлом, расправляла крылья, что отец пытался вырвать с корнем.
Любовь… Такое вроде бы простое слово. Любовь была моим лекарством. Пусть и оказалась в итоге отравленной стрелой. Хотя сейчас я уже не понимаю до конца, была ли та стрела отравленной, не отравила ли я ее сама.
Добравшись домой, скинула вещи и, не включая свет в коридоре, пошла в душ. Открыла горячую воду, меня жутко трясло, будто заболела. Вскинув голову, я закрыла глаза, позволяя себе раствориться в тепле, расслабиться, забыться.
Однако получалось так себе. Мысленно я все время возвращалась к Вите и к тому, как мы были счастливы вместе, к его словам, что знай он правду…
А что если Дима ошибается? Что если ошиблась и я? Мне вдруг до жути захотелось послать к чертям обиды и предубеждения. Позволить себе войти во второй раз в одну и ту же реку и утонуть в порыве ее безумного течения.
Закрыв кран, я накинула халат и вышла. Опять стало холодно.
Скрестив руки на груди, я поплелась на кухню, зажгла газовую конфорку и щелкнула чайник. Пока он закипал, я уселась на стул, подтянув к себе ноги и обхватив их. Однако посидеть и поразмышлять мне не удалось, позвонил сотовый.
– Кто там, интересно, – прошептала себе под нос, шаркая тапочками. Мобильник лежал в кармане куртки. Вытащив его, я удивилась, увидев номер мамы.
Сегодня она просила остаться на торт с чаем. После моего отъезда и операции, мать вернулась на работу в библиотеку.
Отец был, конечно, против, но она и не ждала одобрения. В последние время родители жили не очень хорошо, все чаще ссорились. Однажды мама сказала, что хотела бы уйти от папы. Никогда прежде у нее подобных мыслей не возникало. Все терпела, прощала, преклонялась. Но после выпускного, после того, как отец встал не на мою сторону, родительница будто прозрела, увидела монстра, что всегда жил в этой квартире.
Они тогда сильно поругались. Однако маме было попросту некуда уйти: ни подруг, ни родственников, ни своих сбережений.
Отец был единственным кормильцем и силой, не дающей ей пасть якорем ко дну. Я понимала мать и не винила ее. Поддерживала с ней отношения, иногда гуляла, созванивалась, чем могла помогала с Матвеем, собирала деньги на случай, если однажды мама придет ко мне за помощью. Хотя была уверена – не придет.
Пусть она и не говорила, чувство вины жило в ее сердце. Я видела это постоянно, встречаясь с ней на нейтральной территории.
