— Никакой он не дровосек. Это алтарь, стужа меня раздери. И не просто булыжник, что стоял в храме, а истинный алтарь.
— Где? — я подошла ближе, но ничего, кроме нашей печи, не видела. — Вульфрик. это уже не смешно. Мой папа не имел ничего общего с богом Тануком.
— Это алтарь. Томма. Руны видишь. — Вульф указал на рисунки на печи.
— Да, это просто роспись. Для красоты, — расслабившись, я улыбнулась.
— Томма, с красотой это ничего не имеет общего. Это алтарь для жертвоприношений. Что твои родители готовили здесь? Вот в этом чугунке, — подняв кухонную посуду, северянин ткнул пальцем в руны, вырезанные внутри на дне.
Признаться, раньше я их там не замечала. — Как часто готовили на этой печи? Что варили в нём?
Чугунок с грохотом приземлился на лавку.
— Да, ничего почти, — я пожала плечами. — Отец ругался и говорил, что нужно экономить дрова. Мама в гостиной готовила, там же, где и мы сейчас. А тут папа порою животных разделывал…
— … ив жертву их приносил, — перебил меня Вульфрик, — а потом вас жертвенным мясом кормил.
Что-то мне даже самому страшно спальню твоих родителей вскрывать. Надеюсь, там нет прибитых к стенам младенцев.
— Что ты говоришь?! — я оторвала взгляд от печи и уставилась на мужа. — Никто никакими жертвами нас не кормил. Просто папа не любил, чтобы я с девочками, да и мама, смотрели, как он животных потрошит. Я после его смерти жутко мучилась. когда приходилось в силках зверей добивать. Я же крови-то никогда не видела.
— Да, жрец никогда не позволяет на своём алтаре приносить жертвы другим.
— Да, что ты несёшь такое, — вспылила я. — Мой папа дровосек и охотник.
— Твой папа — сын жреца Танука, — припечатал меня Вульфрик. — И я удивлён, что вы ему не посвящены.
Открыв рот, чтобы возразить, я снова его закрыла. Да. Получается, что сын жреца.
Крыть было нечем. Похоже, я вообще не знала, в какой семье живу и кто мои родители.
Вскрыв третью дверь. Вульфрик уверенно зашёл внутрь.
— Что там? — тихо спросила я, страшась заглянуть.
— Младенцев нет, — то ли пошутил, то ли всерьёз ответил вард.
Зайдя вслед за ним в комнату, я обеспокоенно осмотрелась. Здесь всё было не тронуто. Совсем. Ваза, в которой всегда были цветы. Отец обновлял их. Не давал стоять сухостою. Кровать, заправленная ярким пледом. Занавески на окнах.
Грязные и истлевшие от времени, некогда бывшие белоснежными, подвязанными шелковой лентой. Даже шкаф, и тот был на месте. Подойдя к нему, открыла покосившуюся створку. Мамины вещи. Платья.
