Все попытки избавиться от нее оказались бесполезны. Она прилипала к стенкам души, как пчелиная пыльца, она манила и пленяла, не оставляя шансов на спасение; она была наказанием и наградой, нектаром и ядом; она подчиняла себе мысли, дыхание и слова, затуманивала глаза, заплетала язык, связывала по рукам и ногам.
Ника пронзила его грудь одним взглядом, разорвала на части в мгновение ока. Она безжалостно заклеймила его сердце своими глазами Творца Слез, а потом Ригель почувствовал, как она вырывает сердце из груди, и не успел ничего предпринять.
Ника ограбила его между вдохом и выдохом, оставив на месте сердца жука-точильщика, горячий зуд в груди. Она, эта бледная бабочка, с безжалостной грацией и нежной улыбкой оставила его истекать кровью, даже не прикоснувшись к нему.
Ему сказали, что настоящая любовь не кончается.
Однако ему не сказали, что она рвет все нутро, когда пускает в тебя корни.
***
Чем больше он смотрел на нее, тем труднее было перестать на нее смотреть.
Чудилось что-то милое в ее легких движениях, что-то детское, искреннее и наивное в ее поведении. Она смотрела на мир через решетчатые ворота, схватившись пальчиками за металлические прутья, и надеялась, мечтала о свободе так, как он никогда не мечтал.
Он наблюдал за тем, как она бегает босиком по некошеной траве, как согревает воробьиные яйца в руках, как натирает юбку цветами, чтобы она не казалась серой.
И Ригель задавался вопросом, как у столь хрупкого и глупого создания хватило силы причинить ему такую боль.
Он отверг мучительное чувство с надменностью и упрямством маленького мальчика, каким он и был, упрятал его под своими косточками и кожей, надеясь таким образом задушить, уничтожить его в зародыше.
Ригель не мог его принять. Он не хотел его принимать: эта безымянная и ничтожная девчонка, которая ничего про него не знала, не имела права так запросто, без разрешения, забраться в него и разбить ему сердце, опустошить душу.
Однако в образовавшуюся в его груди воронку с пугающей скоростью засасывало все внутренние запреты и защитные механизмы, и Ригель прятал ее от самого себя, возможно, потому, что боялся ее, ведь признать ее существование означало бы признать неизбежность того чувства, к чему он совсем не готов.
Но еще вольготнее устроился внутри него жук-точильщик. Казалось, именно этот паразит подталкивает его к ней, дергая за нервы, о существовании которых Ригель даже не подозревал.
