— Если тебе от этого грустно, зачем ты это делаешь?
Я смотрела на его губы, ожидая, когда он заговорит.
— Есть вещи, которые сильнее нас, — загадочно ответил он. — Вещи, которые являются частью нас и не могут быть отменены, даже если мы этого захотим.
Я смотрела на его пальцы, плавно скользящие по клавишам, и меня осенила догадка.
— Музыка напоминает тебе о… Ней?
Память о кураторше все еще порождала монстров в моих кошмарах. Ригель признался, что ненавидит ее, но все же носит в себе ее образ с детства.
— Музыка напоминает мне… кем я всегда был.
Одиноким, казалось, услышала я, брошенным в корзине у закрытых ворот… Мне захотелось, чтобы Ригель перестал играть. Я хотела вырвать ее из его души, освободить от этой женщины. Она должна оставить Ригеля в покое раз и навсегда. Мысль о том, что эта мегера с жестокими руками и злыми глазами одарила его своей любовью, мучила меня.
Она была болезнью. Ее забота и участие — унижением.
Получается, Ригель все детство был заложником ее любви, эта мысль выводила меня из себя.
— Тогда почему? — спросила я тихо. — Почему ты продолжаешь играть?
Зачем срывать корку с раны, чтобы она снова закровоточила?
Ригель задумчиво молчал, словно собирал слова для ответа. Я любила его молчание, но и боялась его.
— Потому что звезды одиноки, — с горечью произнес он.
Непонятные слова… Ригель пытался дать мне ответ, но он говорил на тайном языке, ключ к пониманию которого хранился в его сердце, по-прежнему закрытом от меня.
Я хотела знать о нем все. Все! Его мысли, мечты и страхи, желания и стремления.
Я хотела войти в его сердце, как он вошел в мое, но боялась не найти туда пути.
Вероятно, Ригель не знал, как еще выразить себя. Может, это единственно возможный для него способ открыться мне — через слова, обрывки фраз, фрагменты мыслей, которые я могла бы собрать воедино и наконец прочитать зашифрованное послание сердца и понять его смысл? Хоть бы с этим справиться…
Я должна дать ему понять, что он прекрасный, необыкновенный и умный. Просто красоту его души надо уметь видеть, она открыта не для всех.
"
"— Знаешь, что я говорила себе, когда мне было грустно? — Я опустила голову и посмотрела на свои пластыри. — Неважно, как сильна боль, поверх шрама можно нарисовать улыбку. Я накрыла руку Ригеля своей. Он перестал играть, когда почувствовал мое прикосновение, но через секунду снова начал перебирать клавиши, и мои пальцы следовали за каждым его движением. Под нашими руками рождалась робкая мелодия, и мое сердце трепетало.
