Добрая история, в которой его принимали бы таким, какой он есть, и не стремились исправить.
Наблюдая за Никой издалека, Ригель задавался вопросом, а не может ли эта история быть както связана с ней.
— Ты должен ей сказать, — услышал он шепот однажды вечером.
Ригель только что закрыл дверь в подвал, где Нике наконец удалось уснуть. И все же он не обернулся. Он знал, что его засекли. Эти голубые глаза постоянно за ним следили.
Стоявшая у него за спиной Аделина нервно мяла в пальцах краешек серого платья. Спустя мгновение она прошептала:
— Она думает, что это я держу ее за руку.
Ригель опустил глаза и подумал о Нике, которая так любила сказки и отчаянно мечтала жить в одной из них. них.
— Ну и хорошо, — ответил он, — не разубеждай ее в этом.
— Почему? — Аделина смотрела на него с отчаянием в глазах. — Почему ты не хочешь сказать Нике, что это ты?
Ригель не ответил. В тишине он положил руку на дверь, ту руку, которая только там, во мраке разбитых снов, осмеливалась прикасаться к ней каждой своей клеточкой.
— Потому что не существует сказок, где волк берет девочку за руку.
Он ненавидел смотреть ей в лицо, хотя мучительно любил все ее черточки до единой. Ригель пытался уничтожить в себе эту любовь: вырывал с корнем каждый новый ее стебелек, вырывать ростки теплых чувств он умел с детства.
Но за одним стебельком вырастал другой, а за ним тотчас появлялся следующий, и Ригель так глубоко спустился вниз по бесконечной винтовой лестнице ее взгляда, что выбраться наружу, казалось, уже невозможно.
Ригель утонул в Нике, и его сердца коснулась надежда.
Однако он не хотел надеяться. Это чувство было ему ненавистно. Надеяться означало обманывать себя, думая, что однажды он исцелится или что единственный человек, который любил его, не монстр, который до крови избивал других детей.
Нет. Надежда — вредная штука. Лучше стереть Нику из своих мыслей, оттолкнуть ее, вырвать из себя. Нужно избавиться от чувств к ней, искривленных, уродливых и неправильных, как и он сам."
"Однако со временем Ника глубже проникала в его сердце.
Шипы его несбывшейся любви, терзавшей душу, с возрастом становились острее. И по мере того как дни превращались в годы, а Ника продолжала улыбаться миру, Ригель все яснее понимал, что в ее мягкости кроется сила, какой, наверное, не обладает никто другой. Неведомая, непостижимая сила.
Ника наверняка осознавала, насколько суров окружающий мир, но каждый день принимала решение любить и быть доброй — без компромиссов, без страха, от всего сердца.
