Ты для меня?

— Раз все у вас столь замечательно, то когда же свадьба?

— Какая?

— Ваша! — С нажимом. — Когда?

— Я не…не понимаю.

На самом деле. В голове стало пусто-пусто. Все мысли, как ветром сдуло.

— В таком случае, пусть твой благоверный нам ответит! Какого числа ты хотел бы узаконить ваши отношения, сын?

Герман разразился лающим смехом, прямо за ее спиной. Только, ни капли веселости в его голосе не ощущалось. Одна лишь горечь. Горечь, с привкусом истерии и…сожаления. Она знала, что он ответит. Боги, знала. Однако сейчас это самое знание причиняло зверскую нестерпимую боль.

Если бы могла, непременно вырвала бы сердце из груди, собственными ногтями раздирая плоть. Без наркоза. По живому. Лишь бы больше не болело. Лишь бы больше не чувствовать. Лишь бы не трястись от ужаса, быть отвергнутой им. Снова.

— Я буду рядом с Лерой, до тех пор, пока ей нужен. — Его тихий, вместе с тем суровый голос, подобно лезвию бритвы, разрезал тишину пространства. — И никто мне этого не запретит. Ни ты. Ни ее отец. Ни сильнейшие мира сего! Уверяю, меня на расстоянии от нее теперь и цепи не удержат.

— Так ведь это же замеча…

— НО! О свадьбе забудь. По-хорошему, говорю. Забудь!

— Что все это значит? Я не по…

— Не понимаешь? — Заорал вдруг Давыдов, хватая родителя за грудки. — Чего ты не понимаешь? Чего? Люблю я ее! Ясно? И всегда любил. Ничего не меняется. Все так же подыхаю, от того…как сильно люблю!

— Ты себя-то слышишь? — Станислав скинул его руки. — Если любишь — женись. Не дури!

— Не могу, — зашипел, морщась от известной лишь одному ему боли.

— Потому-то и не могу!

Глава 41

Ой, что тут началось!

Давыдов — старший, пребывая уже на взводе, завелся с полуоборота, совершенно не приемля подобного ответа. Всячески отвергая. Лера и не подозревала о его столь бурном темпераменте. Теперь же, собственными глазами лицезрела, чей характер унаследовал Герман. Во всей красе. Господи, как же он…орал! Ему бы взводом командовать. Серьезно. Трехэтажные матерные обороты в адрес твердолобого сына, так и фонтанировали из него нескончаемым потоком.

К слову, и сынок в долгу не оставался —  порой так отца затыкал, что Маргарита Алексеевна в ужасе за сердце хваталась, досадливо сетуя на собственные упущения в воспитании ребенка.

Сама же девушка пребывала в некой прострации, мечтая лишь об одном —  плотнее прикрыть уши. Риск оглохнуть, был вполне реальным.

Мозг работал заторможено, словно в коматозе. Поэтому, и только поэтому, смысл сказанных Германом слов дошел до нее не сразу.