Матвей быстро возвращает контроль над эмоциями, заставляет себя прервать зрительное бурение и плавно жмет на тормоз.
Я отстегиваю ремень безопасности, разворачиваюсь к Юле, уснувшей почти что сразу после отъезда от больницы, и бужу ее.
— Уже приехали? — сонно произносит она, сладко зевая.
— Да, солнышко, — улыбаюсь ей.
Выходим с Матвеем из машины. Я помогаю дочке выбраться, а он достает из багажника наши вещи.
— Донесешь?
Я киваю.
— Спасибо, что подвез.
— Папуля, ты не пойдешь с нами? — грустно спрашивает Юля.
Он садится перед ней на корточки и берет за руки.
— Не сегодня.
Она с хныканьем выпячивает нижнюю губу и угождает в его объятия.
— Слушайся маму, договорились?
Юля кисло кивает и, ни на секунду не сводя глаз, наблюдает за тем, как Матвей возвращается в автомобиль, разворачивается и уезжает.
— Идем, — с дрожащей на губах улыбкой протягиваю дочке руку. Она принимает жест и плетется рядом с низко опущенной головой. — Что хочешь на ужин?
— Ничего.
— Чем займемся завтра? — я пытаюсь отвлечься от поджидающей у подъезда матери.
— Ничем.
— Значит, в океанариум мы не едем?
— Океанариум? — оживленно переспрашивает Юля. — Едем, мам!
Маленький одуванчик — куда подует, туда и летит.
— Рита, здравствуй, — суховатое мамино приветствие подобно стаккато.
Мы с Юлей замираем в нескольких шагах от нее.
— Привет, — глухо отвечаю я. — Солнышко, поздоровайся с бабушкой.
Мама натянуто улыбается внучке, ждет.
— Привет, бабушка, — лепечет Юля, мелкими шажочками теснясь к моему боку.
Каждая встреча с матерью раздразнивает мой главный страх — в конце концов, стать похожей на нее.
— Давно здесь стоишь? — спрашиваю я. — Почему не позвонила?
— Телефон разрядился.
— А если бы мы не приехали? Так и стояла бы дальше?
Молчит, поджав губы.
— Это все вещи? — я киваю на тряпичную сумку, которую она держит перед собой двумя руками.
— Все.
— Где остальное?
— Оставила церкви. Они мне не нужны.
— Господи, мама… — на судорожном выдохе процеживаю я.
Сколько бы раз я ни высказывалась относительно ее «щедрости», все без толку. Год назад она продала нашу квартиру, не уведомив меня, и все деньги отдала шарлатанам, прикрывающимися Богом. Они шустро смекнули, что больше взять с нее нечего, и дистанцировались. Оставшись без крова, мама отправилась жить в монастырь. То ли гордость ей мешала обратиться за помощью к папиной сестре, то ли идиотизм.
Боюсь спросить, где она остановилась.
