Ты меня (не) купишь

Сделать хоть что-то, заявляющее о моей принадлежности другому мужчине. Но я даже не пытаюсь сопротивляться. Я дико наслаждаюсь моментом, молясь, чтобы он не заканчивался. Безотчетно кладу ладони на сильные мужские плечи и отвечаю на поцелуй. Позволяю Чеховскому вгрызаться в меня: посасывать, потягивать, покусывать мои губы. Врываться в мой рот языком: пошло, вульгарно, почти грязно.

Я ловлю кайф от его звериной манеры, дерзости и вкуса. Он не глушит мои эмоции, а взрывает их, и они изнутри реанимируют меня. Напоминают, что я живой человек, женщина, заслуживающая настоящего удовольствия.

Он завершает поцелуй так же резко, как и набросился на меня миг и вечность назад. Отстраняется, и мое лицо обдает прохладой. Я только сейчас соображаю, что стою с закрытыми глазами и смакую послевкусие запретного плода. Медленно открываю веки и вижу первобытное желание в глазах напротив. В них отражается гроза, надвигающийся шторм, смерч. И я, погибающая в этой разрушительной стихии. Серая, забитая мышь с набором комплексов и утраченной верой в счастье.

– Зря пришла, Бабочка, – хриплым шепотом произносит он, губами прильнув к моему виску. Заносит руку за мою шею, обвивает ее и прижимает меня к себе. По-хозяйски, с жадностью и лютой одержимостью. Его движения резкие, уверенные, на грани надрыва. Он боится, я чувствую. Боится меня, самого себя, последствий этого спонтанного поцелуя. – Не отпущу же.

Не отпускай, хочется сказать мне, но язык не поворачивается. Я ведь замужем. Зачем я вообще пришла сюда? Я передумала, удалила сообщение, закрылась от Чеховского, выбрала Степу.

– Так нельзя, – выговариваю я, носом утыкаясь в его плечо. Вдыхая его насыщенный силой и превосходством запах. Борясь с этим минутным помешательством. Возвращая себе трезвость ума. – Нельзя, – повторяю едва слышно.

– Прости, – вдруг отвечает он, обжигая мой висок своим дыханием. – Сорвался. С ума ты меня сводишь, понимаешь?

Он дышит тяжело, сбивчиво. От каждого вдоха рубашка на широкой груди натягивается.

– Не хотел давить. Правда. Не хотел, – добавляет он, но крепче прижимает меня к себе.

Степа никогда не обнимал с таким остервенением и трепетом одновременно. Чеховской будто отпустить боится. Убегу же. Если сама рассудка не лишусь. Потому что чем дольше мы стоим в объятиях друг друга, тем сильнее я жажду быть его женщиной.